Чтение онлайн

— Это mon P'ere про него говорит?

— Да, — признала Джинни, — и с ним сложно не согласиться. Кстати, ты ведь знаешь, что Нарцисса Малфой теперь с Северусом, — внезапно добавила она.

— И что?

— Ничего. Просто путь открыт, — усмехнулась рыжая ведьма.

— Путь куда? — нахмурилась Гермиона.

— Да так, по местам боевой славы.

— И что мы этим хотим сказать? Между прочим, Люциус на пару с твоим благоверным хотят устроить меня преподавать в Даркпаверхаус!

— Не называй милорда моим благоверным! — покраснела Джинни.

— Прости.

— Ты хочешь преподавать? Это, вообще говоря, увлекает. А я буду твоей няней.

— Да не хочу я ничего преподавать! — досадливо возмутилась Гермиона. — Я вообще не знаю, чего хочу.

— А как же сафари на магглов? — лукаво усмехнулась девушка.

— Вирджиния Уизли, немедленно выкладывай, что вы там задумали с моим отцом и Люциусом! Он что, говорил со мной по сценарию?!

— Вот уж свечку не держала, — хмыкнула Джинни. — А диалоги в сценарии не прописаны. Только круг тем.

— С ума сойти с вами!

* * *

Джинни Уизли считала то, что с Генриеттой могут говорить только Гермиона и ее змея, вселенской несправедливостью, — и дулась на обеих так, будто они нарочно всё это устроили.

Открытие того, что Етта умеет четко изъясняться на парселтанге, сильно расширило горизонты для ее матери.

Как и все маленькие дети, юная мисс Саузвильт думала образами и ощущениями. Гермиона любила ее ласково–струящиеся мысли, и умение видеть их во многом помогало ей в уходе за малышкой. Но одно дело — разбирать ассоциативные образы, клубящиеся в голове маленького ребенка, и совсем другое — слышать, как он сам умело облекает их в слова.

Генриетта не начала думать на парселтанге, но она могла молниеносно обращать в шипящие звуки всё то, о чем хотела сказать: обращать так умело и ловко, как не всегда смог бы перевести даже опытный детский педиатр–легилимент.

Мистер и миссис Грэйнджер с невольной дрожью наблюдали за тем, как их еще толком не ходящая внучка издает глубокое гортанное шипение, искривляя личико и выгибая крошечный язычок. Со стороны это действительно смотрелось дико, и Генриеттина манера изъясняться пугала до дрожи, в особенности тех, кому не дано было понять значения этих звуков.

Откровенно говоря, новая тенденция внушала опасения и Гермионе. Ее начали преследовать неприятные мысли о том, что она родила какого-то монстра — мысли были неясными, подсознательными, пока не перетекли в ночные кошмары. Первый такой сон приснился ей на третий день после того, как знакомство с Алирой открыло в Генриетте эту странную особенность. Вечером Гермиона с Джинни и Робби ходила в маггловское кино, на мистический триллер об экзорцистах. Той же ночью во сне Генриетта на руках своей матери внезапно распахнула не изумрудно–зеленые, а угольно–черные, пустые глаза; впилась острыми желтыми коготками глубоко в кожу Гермиониных рук и, не отрывая от нее взгляда, раскрыла густо усыпанный акульими зубами рот, начав изрыгать непонятное во сне, гортанное шипение, переходящее в визгливый хохот.

Когда девочка полоснула своими острыми, как бритвы, коготками по лицу матери, лишая ее глаз, женщина проснулась в ужасе и еще долго не могла потом успокоиться.

Джинни довольно мрачно выслушала повествование об этом кошмаре. Впрочем, ее тоже немного напрягало Генриеттино шипение. А однажды ведьмам даже пришлось стирать память Робби, при котором малышка внезапно заговорила по–змеиному, страшно его перепугав. Но Джинни всё равно не считала опасения Гермионы закономерными или уместными.

— Тебе нужно перестать накручивать себя постоянно, — бурчала она. — Это древнее наследственное умение. Разумеется, ей проще говорить на языке, который не нужно учить! Животные ведь с рождения владеют той речью, которой общаются между собой! Не учат, как люди, медленно и натужно. Знание парселтанга у нее в крови, вот она и пользуется умением говорить так, пока по–другому еще не умеет.

— Здесь ключевое слово «животные», Джинни, — мрачно отметила Гермиона, — это-то меня и пугает.

— О Великий Мерлин! — всплеснула руками рыжая ведьма. — Что за новый бред?! Страшно подумать, какую еще глупость ты сочинишь… Знаешь ведь эту легенду, о том, что Салазар Слизерин был потомком Медузы Горгоны и волшебника–героя Мантасара Слизерина?

— Лучше, чем ты думаешь, — поморщилась Гермиона. — Он должен был ее убить, но полюбил и был обращен в камень во время их первой ночи. Родившегося потом малыша забрала к себе вдова Мантасара и вырастила, предварительно выколов ему глаза. Мальчик был нелюдим и находил общий язык только со змеями, которых понимал. А потом он полюбил знатную леди Айвен за ее неземной голос и был вынужден с ней бежать, спасаясь от гнева ее могущественной семьи. Она родила шесть дочерей, каждой из которых выкалывали при рождении глаза, но когда на свет появился седьмой ребенок, мальчик, мать предпочла обратиться в камень, но взглянуть хоть раз в его очи — и оказалось, что потомки Горгоны не унаследовали этой пагубной особенности своей бабки. Они лишь понимали змей.

— Салазара Слизерина назвали в честь основателя этого рода волшебников–змееустов, — кивнула Джинни. — Вот видишь, всё закономерно и даже естественно.

— Знаешь, то, что во мне и моем ребенке течет кровь Медузы Горгоны — почему-то меня не утешает.

— Это может быть только легендой, — развела руками Джинни.

— Прежде чем пытаться заморочить мне голову, научись пристойно окклюменции, Вирджиния, — устало вздохнула Гермиона. — Ты вспомнила эту историю, чтобы вызвать у меня гордость и тщеславие, а когда не удалось — быстро съезжаешь на «это может быть просто легендой»?

— С тобой невозможно общаться!

— А если она так и будет говорить только на парселтанге? — тихо спросила женщина, пропуская мимо ушей сетования подруги. — Зачем учить английский язык, если тебя и так все понимают.

— Во–первых, не все, а только ты и Алира, — насупилась Джинни, обиженно прикусывая губки. — Ну хочешь, я поговорю об этом с милордом? — через минуту добавила она.

— Не нужно пока. Посмотрим, что будет дальше. Только ты же всё равно поговоришь…

Джинни покраснела.