Чтение онлайн

Такой ответ задел Клеопатру, ибо тем самым Дидим утверждал то, чему она не хотела верить. Ей ничего не оставалось, как съязвить:

— А ты, выходит, ни при чем. Тебя тут не было?

— Я не убивал, — спокойно произнес Дидим.

— Им это для какой надобности?

Дидим и на этот вопрос знал, что сказать:

— Они убили его потому, что не нашли, что искали.

— Не говори загадками, — проговорила царица и капризно повела правым плечом.

— Они искали вот что! — И Дидим разжал свой кулак, в котором был перстень. — Уроборос, кусающий себя за хвост. Символ вечности. Я возвращаю его тебе, моя госпожа. — И он, низко наклонившись, протянул руку.

Клеопатра как-то неуверенно, робко приняла перстень, не сводя с Дидима своих беспокойных глаз. Она поняла, что он знает все или, по крайней мере, многое из того, что она желала скрыть.

— Я воспользовался им, чтобы спасти своего племянника. Только и всего. Я не знал и не предполагал даже, что перстень станет причиной его смерти. Что слуги твои так скоры на расправу. Я надеялся его вернуть. — И, вздохнув, развел руки. — Не успел.

В его голосе она уловила искренние нотки сожаления по поводу гибели Филона и спросила, уже мягче:

— Македон — твой племянник?

Он кивнул опущенной головой.

— К сожалению, это так, госпожа моя!

— Почему ты не сказал об этом в нашу первую встречу в парке?

— Я хотел, да не решился, увидев тебя расстроенной. Я узнал, что эти глупые несчастные люди оскорбили тебя. И ты в сильном гневе. Я боялся усугубить твою печаль…

— Оскорбили! — повторила она, и горькая усмешка тронула её губы. Будто ты не знаешь, что мне не привыкать к оскорблениям. Думаешь, я не ведаю, что обо мне судачат на рынке, на улицах, в порту. Увы! То удел всех царей. Кто бы ни правил этими людьми, они никогда не будут довольны. Для них главное — дешевая пища. Если бы ты сообщил мне о своем племяннике вчера, не побоявшись моего гнева, сколько бы можно было избежать неприятностей. А теперь? Что теперь прикажешь делать с тобой? Ты стал причиной убийства молодого… — Она не договорила, ибо губы у неё задрожали, а в глазах засверкали слезы.

Он понял её упрек и виновато промолвил:

— Я действовал не по своей воле, милая моя госпожа. Я не мог поступить иначе. Какая-то сила заставила меня покинуть мою пустыню. — И он воскликнул, воздев руки: — Зарекался никогда, никогда не жить с людьми. И, безнадежно вздохнув, тихо добавил: — Не устоял! Вернулся домой. Там застал брата в горе, в слезах, в отчаянии. Его сын, мой дурной племянник Македон, схвачен за грабеж. Какой позор для его отца, благородного человека, всю жизь почитавшего богов и честно зарабатывавшего свой хлеб. Дети — вот кто изводит нас более всего и становится причиной нашего несчастья. Сыновья идут в разбойники, дочери становятся храмовыми блудницами. Дети — наше горе и наше наказание! Они нас связывают по рукам и ногам и делают нас пленниками обстоятельств. Из-за них мы теряем силы и расстаемся с жизнью без сожаления…

Дидим облизнул пересохшие губы и добавил:

— Когда я узнал, что Македон в Александрии, я сказал: "Это перст божий!" Я понял, кто мной руководит.

Некоторое время она простояла молча, смотря куда-то в одну точку, поверх головы Дидима, затем сказала:

— Зачем ты мне все это говоришь? Разве ты не сознавал своего поступка? Не лучше ли тебе покаяться, Дидим?

— Каюсь, каюсь, госпожа моя. Сознаю, что поступил расчетливо, как торговец. Что воспользовался твоей печалью, заботой Нофри, твоим медовым пиром… Но делал это не только ради его спасения. Далеко не ради него. И ради тебя тоже. Ему нужно было спастись, тебе — избавиться от Арсинои…

— Ах вот оно что! Все это безобразие ты хочешь связать со мной и моей сестрой?

— Филон не исполнил бы твоего желания, милая царица. Не обманывай себя. Тут нужен безрассудно смелый человек, способный на дерзость.

— Дидим! — прервала его Клеопатра, нахмурив брови. — Кто заставлял тебя лезть в мои дела? Я просила? Я спрашивала у тебя совета?

Тот, несмотря ни на что, твердил свое:

— Лучше Македона этого никто не исполнит. Я ему сказал: "Убей Арсиною и возвращайся!" Мальчик с детства обожает тебя — и будь уверена, он избавит тебя от грозящей беды. Его никто не остановит. Даже потусторонние силы.

Царица выслушала его и безнадежно покачала головой, как бы говоря: "Я ему одно, он мне — другое".

— Ты всегда удивлял меня, Дидим, — сказала она. — Но сейчас удивил ещё больше. Ты умеешь читать чужие мысли. А это не всегда хорошо. Тебе известно то, чего не должно знать постороннему. Ты становишься опасным, друг мой. Знаешь, как цари поступают с подобными людьми?

Дидим поджал губы, подвигал кустистыми бровями, как бы размышляя о чем-то, а потом, взглянув на царицу, кивнул, давая этим понять, что ему известно, как цари освобождаются от опасных для них подданных.

— То же ждет и тебя. Ты вмешался туда, куда тебя не просили. Из-за тебя погиб человек. — Он поднял руку и раскрыл рот, желая вымолвить слово, царица притопнула ногой. — Молчи! Я больше не хочу тебя слушать! Вот мое решение! Я не отдам тебя суду, и тебя не подвергнут позорной казни. В знак моего доброго расположения я предлагаю тебе самому избрать способ, как расстаться с жизнью. Выбирай: либо яд, который тебе даст Останес, — царица указала рукой в сторону молодого человека, безбородого и безусого, с длинными, до плеч, как и у всех астрологов, черными волосами, державшего в одной руке за ремни кожаную суму, а в другой — круглую чашу, — либо аспида. — На этот раз она устремила свой взор на двух молоденьких девушек с одинаковыми плетеными корзиночками в руках.

Клеопатра продолжала:

— И яд, и укус змеи мгновенно и безболезненно лишат тебя сознания. Можешь мне поверить, это испытанный и надежный путь покинуть этот грешный мир.

Дидим, размышляя, склонил голову к груди. Собственно, он ожидал, что все закончится именно так. Клеопатра, богом избранная решать участь любого человека, находящегося в её власти, предлагала ему наиболее легкую смерть, и с её стороны это было благородно, ибо Дидим считал себя особым человеком, какими были Платон и Эпикур, и поэтому к её предложению отнесся без волнения и с должным почтением.

— Ну что ж, — согласился он спокойно, будто речь шла об обычном выборе поступка: сидеть или стоять, идти или пускаться в бегство. — Коли мне суждено принять смерть из твоих рук, госпожа моя, пусть она будет сладкой. Я выбираю аспида.

— Так я и думала. Ты мудр, как Урий. Хочешь приобщиться к вечности, как приобщаются только змеи: при помощи фиалки-яда йозиса. Мне это понятно. Чтобы воскреснуть, нужно умереть. Умереть в образе змея, который кусает себя. Твой выбор, как всегда, безупречен.