Чтение онлайн

Сэм Фаулер с изумлением уставился на профессора: белый человек утратил самообладание!

— Как же так, я, вы знаете, специализируюсьпо политической теории, — сказала Дэбби, внезапно испугавшись за судьбу своего диплома: а что, если семинар закроется?

Генри улыбнулся ей, и лицо его перестало подергиваться.

— Я имел в виду… — сказал он, стараясь овладеть собой и найти более или менее правдоподобное объяснение своей вспышке, — я хотел поставить под вопрос… практическое применение изучаемого нами предмета. Какое воздействие может это иметь на жизнь каждого из нас?

— Мы изучаем факты, — сказал Майк после некоторого молчания, — и составляем свое мнение о них.

— А наши мнения руководят нашими поступками, — сказал Джулиус. — Во всяком случае, должны ими руководить.

— Да, разумеется, должны, — сказал профессор, — но позвольте вам заметить, что они ими не руководят. Двадцать лет я преподаю политическую теорию, а Америка прогнивает все глубже… и не похоже, чтобы процесс этот мог приостановиться.

Студенты, едва успевшие оправиться от первого потрясения, были снова наэлектризованы — только на этот раз слова профессора не смутили их, а взбудоражили — никогда еще Генри Ратлидж не называл Америку прогнивающей страной.

— Вы еще молоды, — продолжал профессор, — но поверьте мне: молодые люди вроде вас ежегодно покидают эту аудиторию, изучив все, что требовалось изучить, — так, во всяком случае, предполагается, — но ничего не происходит. Наше общество с каждым шагом лишь глубже погрязает в трясине всяческой мерзости…

— И это говорите вы… — промолвил Дэнни, потрясенный неожиданным прозрением профессора.

— Я хочу, чтобы вы избежали ошибки, — сказал Генри Ратлидж, — но, боюсь, вам ее не избежать. Вы будете убеждать себя, что теория и практика могут существовать раздельно. Придя к такому заключению, вы запутаетесь в силках чисто академической мысли и упустите возможность реального политического воздействия.

— Но мне казалось, — заметила Кейт, — что вы в какой-то мере обладаете таким воздействием.

— Каким это образом?

— Через сенатора Лафлиыа, — проговорила она с запинкой.

Генри поглядел на нее пристально и жестко.

— Вовсе нет, — сказал он. — Когда-то я стоял в виде украшения на его триумфальной колеснице, только и всего. Но если бы в то время я пользовался каким-либо влиянием, этот человек не превратился бы в реакционера, каким он стал теперь.

Для Элана не могло быть сомнений в том, что мнение, высказанное профессором, не было продиктовано одним лишь запоздалым сожалением по поводу того, что всю свою жизнь он пребывал в заблуждении. Элан, священник, именующий себя коммунистом, с некоторого времени начал предполагать, что Генри Ратлидж не так уж счастлив. К этому заключению он пришел потому, что слишком непрочными оказались те ценности, в которые, как всем было известно, верил профессор. После окончания семинара (доклад Джулиуса о Бакунине так и остался недочитанным) Элан немного задержался. Он подошел к профессору и спросил его, должен ли он продолжать работу над докладом о Прудоне или они снова вернутся к Бакунину.

Взгляд Генри рассеянно блуждал по лицу священника. Профессор никак не мог сосредоточиться на заданном ему вопросе.

— Не знаю, — пробормотал он. — Да… Нет, пусть сначала закончит Джулиус.

— Хорошо, — сказал Элан и нерешительно шагнул к двери, боясь проявить излишнее любопытство и вместе с тем тревожась за профессора, который, как ему казалось, нуждался в поддержке. — Если вы сейчас не очень заняты, профессор, может быть, выпьем по чашечке кофе? — неожиданно предложил он.

— С удовольствием, — почти машинально ответил Генри, и в быстро сгущающихся осенних сумерках они направились к зданию университетского клуба.

— Я так до сих пор и не понял, почему вы вообще решили заняться изучением политической теории, — задумчиво проговорил Генри, который, казалось, начал понемногу приходить в себя.

— Да ведь эта наука не столь уж далека от теологии, — сказал Элан, и оба рассмеялись.

— А как смотрят на это ваши духовные наставники?

— Они платят за мое обучение.

— Значит, они не имеют ничего против?

— Может быть, они просто рады избавиться от меня.

— Вполне вероятно… При тех взглядах, которые вы исповедуете.

Они пили кофе, удобно расположившись в клубных креслах.

— А вы сильно взбудоражили весь наш семинар сегодня, — сказал Элан.

— Вот как? — Генри улыбнулся. Он чувствовал себя не совсем в своей тарелке с этим священником — отчасти именно потому, что это был священник, в черном сюртуке с жестким воротничком, отчасти же, быть может, потому, что разница в возрасте между ними была не столь значительна, а профессор привык иметь дело с более молодыми студентами.

— Ну конечно, — сказал Элан. — В молодости мало кто по-настоящему верит в то, что проповедует. Они еще только вживаются в свои роли. И для них услышать, что такой человек, как вы, соглашается с ними…

— Я не очень-то хорошо помню, что именно я сказал, — заметил профессор.

— Ну как же, вы сказали, что сенатор Лафлин — реакционер.

Генри рассмеялся.

— Надеюсь, они не собираются процитировать мои слова в «Кримсон».

— Они процитируют их либо в «Нью-Йорк таймс», либо нигде, — сказал Элан, и оба снова рассмеялись.

— Но вы уже не юноша, — сказал Генри. — Вы не просто вживаетесь в роль, примеряете на себя… эти ваши идеи.

— Нет, — сказал Элан. — Я их исповедую.

— Так как же вы… Я никогда не спрашивал вас об этом, но принято считать, что коммунизм и католицизм диаметрально противоположны друг другу.

— Да, принято, — согласился Элан, — но это не так.