Чтение онлайн

Генри окончил школу в Экзетере и колледж в Йеле. Жизненный опыт, извлеченный им из пребывания в этих двух учебных заведениях, лишь упрочил его уверенность в правильности его образа жизни. Когда в Европе началась война, старший брат Генри, Рэндолф, покинул дом, чтобы вступить в ряды Королевского Канадского воздушного флота, Генри же остался завершать свое образование.

В 1941 году его собственная страна, Соединенные Штаты Америки, вступила в войну, и Генри Ратлидж отправился сражаться за родину. Он был в Европе, когда армии союзников, отбросив немцев обратно к Эльбе, обнаружили при этом следы таких преступлений и такой жестокости, каких никто никогда не мог себе вообразить и потому не предвидел и не боялся. Работая в военной разведке, Генри увидел зло и постиг его огромность, и это поколебало его веру в человека, но не поколебало его веру в Америку.

Возвратившись домой, он узнал, что его брат Рэндолф погиб в воздушном бою над Тихим океаном. Он узнал об этом от своих родителей в гостиной родного дома на Гудзон-ривер; сообщив это известие, его мать подошла к окну, чтобы поправить цветы в вазе, а Генри с отцом вышли в сад.

— Если уж мне суждено было потерять сына, — сказал отец, — то я рад, что хоть не тебя. Рэндолф был славный малый, но он не из тех, кто мог многого достичь.

Они стали удаляться от дома, спускаясь по пологому склону к реке. Генри молчал, боясь расплакаться; глубоко привязанный к брату, он испытывал острую скорбь.

— На твоем месте я бы занялся юриспруденцией, — сказал отец. — Это наилучший путь в политику, а ведь именно туда ты стремишься, не так ли?

Генри сквозь застилавшие взор слезы смотрел на ствол дерева.

— Да, — сказал он. — Да, пожалуй.

— Это единственное, что придает смысл жизни. Политическая деятельность не позволяет человеку замыкаться в своем узком мирке. Я сам погубил для себя всякую возможность сделать карьеру, из-за того что был единственным прорузвельтовским республиканцем — вещь неслыханная, — а у тебя все чисто и все впереди. Ты даже можешь быть, если захочешь, демократом.

— Мне бы хотелось продолжить учение, — сказал Генри. — Еще на год вернуться в Европу — в Оксфорд.

— Учение? Помилуй бог, что же еще намерен ты изучать? — спросил отец.

— Политику, — сказал Генри. — Политику и историю. Я хочу знать, что мне следует делать, если я когда-нибудь буду куда-нибудь избран.

Отец пожал плечами.

— Поступай как знаешь. Ты был в действующей армии и, мне кажется, заслужил право годик повалять дурака, но рано или поздно тебе придется вернуться в Америку и сделать себе имя. У нас есть деньги, ты это знаешь, но в нынешнее время одних денег недостаточно.

Хаос и бойня, через которые прошла Европа, убедили Генри Ратлиджа, что нельзя допустить, чтобы история человечества творилась в дальнейшем столь неспособными к управлению людьми и чтобы политику — как на родине, так и на чужбине — вершили честолюбцы авантюристы. Сначала это было просто воззрение, а не практическая программа, но уверенность отца в том, что сын должен сделать политическую карьеру, подтолкнула Генри к принятию решения, а то обстоятельство, что убит был не он, а его брат, укрепило его веру в себя как в избранника, чей удел — послужить Америке и человечеству.

Тем не менее он действительно хотел набраться знаний, лучше разобраться во всем, почему и решил возвратиться в университет, а Оксфорд избрал для этой цели потому, что его интересовали англичане — их образ жизни, их духовные ценности. Осенью 1945 года он снова переплыл Атлантический океан и провел год в Баллиольском колледже.

Генри ждал очень многого от Оксфорда — интеллектуальной родины его предков, но не получил ничего, кроме плохо отапливаемой комнаты в колледже. Выпускники его курса казались ему ограниченными и незрелыми, их политический кругозор был сужен, их идеал сводился к залатыванию прорех расползающейся по швам Британской империи и к пустопорожним реформам в метрополии, в чьих сосцах уже не было молока. Его единственным другом (и эту дружбу он впоследствии расцепил как основное достижение года, проведенного за границей) стал американец — как и он, миллионер — Билл Лафлин.

— Ну, что, нравится вам здесь? — спросил его Лафлин, засунув руки в карманы и стоя спиной к небольшому газовому камину в комнате Генри в первый день их знакомства.

Генри пожал плечами.

— Я разочарован.

— Я так и предполагал. — Билл широко улыбнулся. У него были большие голубые глаза, густые темные волосы. — И вероятно, одно из главных разочарований — здешние снобы, которые так приветливы и приглашают вас в этот их дурацкий загородный домище, где можно околеть от холода… Вы уже все это испробовали?

— Да, — сказал Генри, улыбаясь и откидываясь на спинку кресла. — Пришлось как-то раз.

— А хихикающая дочка тоже выпала вам на долю? Из тех, что всегда улыбаются, всему поддакивают и спрашивают, не будете ли вы возражать, если вам отведут спальню по соседству.

Генри рассмеялся и утвердительно кивнул.

— Должно быть, английские аристократы и в самом деле потеряли голову от отчаяния, — продолжал Билл, — пусть я богат и американец, но ведь я же американец ирландскогопроисхождения.

— Они теперь стали очень свободомыслящими, — сказал Генри. — Даже посадили себе в правительство социалистов.

— Ей-богу же, они даже более свободомыслящи, чем социалисты, — сказал Билл. — Это оборотная сторона медали. Вы знаете, кого я имею в виду? Здешних, баллиольских большевиков. Тех, что смотрят на вас и хмыкают, и каждый хмык должен знаменовать собой ружейный залп, которым вас расстреливают. — Билл пошатнулся, словно получив пулю в сердце. — После чего все мы падаем замертво — американские капиталисты, английские землевладельцы и все прочие толстопузые.

Антипатия к остальным студентам все больше и больше притягивала друг к другу этих двух американцев, и спустя восемь месяцев они возвратились в Америку закадычными друзьями. Дружба эта, однако, зиждилась не только на шутках по адресу англичан — разговоры, которые велись в каюте парохода, пересекавшего Атлантический океан, часто бывали весьма серьезны, ибо для Билла, так же как и для Генри, его будущее представлялось связанным с политикой. Оба они остановили свой выбор на партии демократов; ни один из них не ставил высоко Трумэна; оба при воспоминании о первых днях Нового курса испытывали своеобразную, не лишенную зависти ностальгию и, вдохновляемые этим чувством, кипели яростным оптимизмом, рисуя себе будущее Америки, — оптимизмом, окрашенным верой в предначертанный им путь.