Добронега
Шрифт:
– Да.
– Что – да?
– Считаю. Правит он астерами, и это справедливо. А Новгород – он ох как далеко. Три дня едешь, а все не доедешь. И за четыре дня тоже не доедешь. Ужас, как далеко, – сообщил Добрыня доверительно. – А также справедливость состоит в том, что мать твоя – злая дикая баба. Давно я ее не навещал, но, судя по всему, не изменилась она с тех пор.
– Ты мою мать не трожь! – вскипел родственник. – За оскорбление матери…
Добрыня дал ему по уху. Не очень сильно.
– Щенок безмозглый, – сказал он. – Также справедливость состоит в том, что слова «вера» до крещения на Руси не было.
– Вранье, – отозвался друг родственника. – Подлое вранье.
Добрыня и ему дал по уху.
– Не знаю, кто вам это все рассказал, – добавил он. – Сами вы это не придумали, поскольку своего ума у вас покамест нет, судя по количеству прыщей на рожах. А только ежели без обману, так обманул он вас, тот, кто это придумал. Никогда такого не было. Поняли, щенки? Я старый человек, я до крещения был в стольких битвах, сколько вы, молокососы, дней на свете прожили. И я обманывал, и меня обманывали. Все время. А греки тут не при чем. Греки разные бывают. Поняли? Вижу, что поняли плохо. Что ж, для закрепления понимания придется применить к вам учение телесное. Хоть и положено вас за измену порешить к свиньям, я, справедливость свою верша без обману, по-иному поступлю. Путша!
Вошел Путша – жилистый, лысый, средних лет молодец с ничего не выражающим лицом. Добрыня отвел его в угол и тихо сказал следующее:
– Тот, который пониже ростом. Спустишь с него порты, разложишь, всыплешь ему пять розог моченых, чтобы он почувствовал. Потом разложишь второго, дашь розгу в руки первому, и пусть он ему вделает все двадцать. Если не будет усердствовать, добавь ему за нерадивость сколько захочешь. А когда второй свое получит, первого обратно на пол, и чтобы второй отрок, не щадя сил своих молодых, досыпал недостающие пятнадцать. Понятно?
– Да, – подтвердил Путша.
Приоткрыв дверь, он дал кому-то знак. Появилось ведро с пучком свежих розог. Добрыня вышел. Порки его не интересовали. Он не был по натуре своей жесток.
Выйдя из подвала, а затем из терема, Добрыня некоторое время смотрел на празднество, оценивая пестро разодетую толпу. Особенно ему нравились очень молодые женщины в италийского стиля нарядах. Лето еще не наступило, и наряды были не по сезону. Очень легко одетые, почти девочки эти, в туниках и сандалиях, держались близко к кострам, перебрасываясь нарочито циничными замечаниями, стреляя глазами, и заставляя мужчин постарше тяжело вздыхать. Особенно горестно вздыхали женатые.
Добрыня обошел терем, отодвинул стражника от калитки, и вступил в огороженный отсек детинца. Здесь устроены были землянки-темницы, а посреди отсека торчали четыре столба для телесных наказаний на открытом воздухе. Подойдя к первой землянке, Добрыня присел на корточки рядом с тяжелой дубовой створкой и два раза стукнул в нее кулаком.
– Э? – подали голос из темницы.
– Сидишь? – спросил Добрыня.
– Сижу.
– Давно сидишь?
– Да уж, пожалуй, лет пять будет, кормилец.
– Не подходишь, – резюмировал Добрыня и переместился к следующей землянке. На первый стук не ответили. На второй звонкий тенорок сказал:
– Да?
– Сидишь?
– Нет, пляшу, хорла. Чего надо?
Добрыня перешел к следующей.
– Сидишь?
– Сижу.
– Давно?
– Дня четыре уже. Последний раз на свет выводили позавчера. На час всего. Кровопийцы.
– За что сидишь?
– Говорят, что я коня украл.
– Нашли коня?
– Откуда мне знать.
– А истцы что же говорят?
– Говорят, что украл я.
– А это не так?
– Не так.
– А лет тебе сколько?
– Двадцать девять.
– Чем занимаешься помимо конокрадства?
– Укроп ращу.
Добрыня очень любил укроп. Отодвинув засовы, он поднял диагонально к земле висящую дверь.
– А ну, выйди. Бочонок отхожий с собой не бери.
Молодец вылез наружу. Выглядел он хлипко. Добрыня, светя себе факелом, осмотрел подозреваемого в краже. Сойдет.
– Не будешь больше коней красть?
– Да не крал я.
– Хорошо. Да только обвинили тебя. А сам конокрад исчез, да?
– Да.
– Зовут тебя как?
– Еловит.
– Ну и сидеть бы тебе, Еловит, пока истцам платить за содержание не надоест. А платить они могут долгие годы. Потому очень обидно за коня. Но я предлагаю тебе выйти отсюда сейчас. Для этого тебе надлежит сделать все, как я говорю. Согласен?
– А что нужно делать?
– Согласен, я спрашиваю?
– А что…
Добрыня взял подозреваемого за ухо и крутанул. Малый взвизгнул.
– Согласен?
– Согласен.
– Пойдешь в Сестрин Конец. Пятый дом от начала, с палисадником. Спросишь тетку Медину. Мы с нею в родстве, у меня тут ее сын в переделку попал. Скажешь – от Добрыни. Она впустит. Понял?
Подозреваемый покивал.
– Попросишь, чтобы она тебя накормила, в бане попарила, на кровать положила. Скажешь, так Добрыня велел. Понял?
– Понял.
– И будешь с нею жить, как с женой. Скажешь – по велению Добрыни.
– Это как же?
– Так же. Ей муж нужен, без мужа она стервенеет и начинает ерепениться противовластно. А ежели не согласен, так ведь вот она, темница, сиди себе дальше. Да и не такая уж это трудная служба, быть тетки Медины мужем. Тетка не красавица, конечно, но и уродиной не назовешь, ежели не среди бела дня. Можешь действительно на ней жениться, ежели желаешь. Она не богата, муж в походе пал. А только условие – вздумаешь сбежать, так я тебя на дне морском и на горе самой высокой найду и в кипятке сварю. Понял?
Малый молчал.
– Я спрашиваю, понял?
– Да, только вот, кормилец…
– Что?
– Ратник я был с измальства и до самого недавнего времени.
– И что же?
– Нет у меня привычки с женщиной жить. С мужчиной есть. А с женщиной ни разу.
Добрыня поразмыслил.
– Ничего, – пообещал он. – Привыкнешь. Оно поначалу странно покажется, а потом понравится. А мужеложство есть грех великий.
– Это по греческой вере только.
– И ты туда же! – удивился Добрыня. – А еще ратник бывший!