Доброе сердце
Шрифт:
Она почувствовала, что задыхается. Впервые за долгие годы ей хотелось закричать. Кричать до хрипоты. Собрав остатки гордости, она заставила себя сдержаться. Главное — не заплакать. Слезы — это оружие, которое каждый раз оборачивается против тебя самой.
— Сядь, Сьюзен. Я должен был сказать тебе это еще утром.
Выдержка, выработанная годами, позволила ей улыбнуться.
— Шон, а это не может подождать? — спросила она. Как она гордилась собой в этот момент — этим ровным голосом и легким, почти кокетливым наклоном головы. Тем, что могла дышать и притворяться, что еще жива. — Я действительно считаю, что тебе нужно остаться и позвонить этому человеку, пока я съезжу и поговорю с помощником шерифа. Это недолго. Мы можем поговорить, когда я вернусь.
Даже теперь, когда она знала, что он собой представляет и как он с ней обошелся, от этого взгляда у нее ныло сердце.
— Нет, это не может ждать. Это слишком важно...
Но она уже схватила куртку и сумочку и, продолжая улыбаться, проскочила мимо него в холл, весело бросив на ходу:
— И все-таки это придется отложить, потому что я опаздываю. Мы поговорим потом, я обещаю.
Сьюзен еще слышала его голос за спиной, но уже бежала к своей машине, стоящей за «роллс-ройсом».
Она никогда не думала, что умеет так быстро бегать, но уже сидела в машине, нажимая на акселератор изо всех сил, и промчалась мимо дома, как раз в тот момент, когда Шон выбежал на крыльцо.
Она чувствовала, что на лице застыла фальшивая, вымученная улыбка, но все же смогла небрежно помахать ему рукой, выезжая на поднимающуюся в гору дорогу. И только когда машина скрылась за деревьями, она почувствовала, что ее бьет дрожь.
12
Какое-то время она вела машину с сосредоточенностью робота: ее мозг пропускал только информацию, необходимую водителю.
Неожиданно правое переднее колесо попало в ямку, и резкий толчок вывел ее из того состояния, в которое она пряталась от необходимости думать.
Что я делаю? — удивленно подумала Сьюзен. Куда я еду?
И прежде, чем пролились неожиданные слезы, навернувшиеся на глаза, она проглотила ком, сжимавший горло, нажала на акселератор и заставила себя думать.
У тебя есть альтернатива, Сьюзен, твердо сказала она себе. Или ты едешь в Берлингтон и садишься в первый самолет до Калифорнии, или заканчиваешь дело, ради которого приехала сюда.
При мысли, что ей придется продолжать работу над сценарием, у нее задрожали губы. Как она будет этим заниматься? Как она сможет говорить о Шоне с разными лицами, как она сможет писать о нем, мучаясь от унижения и невыносимых воспоминаний о том, как была глупа, поверив ему? Боже мой! Почему она должна этим заниматься?
Она горько вздохнула и выпрямилась на неудобном сиденье, стараясь не думать о тоскливой жизни, ожидающей ее впереди. На мгновение ей было обещано все, о чем она мечтала, поэтому теперь неожиданно обрушившаяся реальность стала почти непереносимой.
Как люди могут жить без любви? — на мгновение удивилась она и тут же горько усмехнулась, подумав, что именно так она и существовала долгие годы.
И тебе придется так жить и дальше... Сьюзен сделала глубокий вдох и молча кивнула: да, она по-прежнему останется сильной. И напишет свой лучший сценарий, и выиграет эти дурацкие призы. Она объявила тогда, Шону, что это единственное, зачем приехала, и, кажется, теперь только сценарий и получит. Ну и что из того, что она вернула ему его жизнь? Ведь работа делалась не для него. Все делалось для Дональда, который полностью полагается на ее мнение. Более того, это делается для самой себя.
Машина стала спускаться с холма в деревню, расположенную у реки. По ту сторону моста находилась больница, наверное, и полицейское управление тоже в этом городе. Другого наверняка не было на много миль вокруг.
И действительно, у подножия холма на одном из скромных, ржавых указателей она прочла: «Шериф — один квартал». Стрелка указывала налево.
Сьюзен не заметила этот знак вчера, когда сюда ее привозил Шон. Но тогда она вообще мало что замечала, разве только роскошный интерьер «роллс-ройса».
Хорошо хоть дорогу не забыла: накануне ведь вообще не замечала никаких знаков. Ты была слишком поглощена рассказом Шона об Алексе, той красотой, которую видела вокруг, и слишком счастлива, что сидела рядом с тем, кто, вероятно, в этот момент молча праздновал победу.
К тому времени он, конечно, знал, что Дональд уже приостановил съемки, и что это сделано по ее просьбе. Теперь, задним числом, она понимала, как глупо было говорить ему об этом, слишком ясно давая понять, что только у нее ключ к достижению его цели. Все равно, что прямо заявить: обращайся с Сьюзен хорошо, если хочешь, чтобы съемки прекратили. И уж он постарался!
Содрогаясь от унижения, она вспомнила сегодняшнее утро: любовь, которую сама себе вообразила, его притворную страсть. Что бы ни говорил Дональд, Джудит Рентой не идет ни в какое сравнение с Шоном Форрестером в умении дать представление.
Она поставила автомобиль на маленькой стоянке у приземистого кирпичного здания рядом с патрульной машиной, посидела, прислушиваясь к мотору, чувствуя, что решимость оставляет ее.
Нет, она не может этого сделать. Если даже ей удастся найти помощника шерифа Лестера, о чем она будет его спрашивать? Ее мысли и чувства все еще недостаточно устоялись, чтобы интервью получилось объективным. Первое инстинктивное побуждение прекратить расследование, наверное, правильное.
Она могла бы послать за вещами, которые оставила в «Сыпучих Песках». К тому же Дон сказал, что у них уже есть все необходимое для нового сценария. Допустим, беседа с помощником шерифа могла бы добавить лишнюю сцену в фильме. Ну и что тут такого? Даже если он сможет доказать неопровержимо, что Джудит Рентой шантажистка, а, Шон Форрестер — святой? Хватит, она сделала достаточно, и достаточно унижена. Она может отправляться домой...
Сьюзен вздрогнула, услышав, как кто-то легко забарабанил по стеклу машины, повернула голову и увидела звезду, сияющую на нагрудном кармане коричневой куртки. Под ней на маленьком медном значке было выгравировано «Помощник шерифа Э. Лестер».