Чтение онлайн

Она смотрела; мы помолчали подавленно.

— Ирина! Ты от меня, что ли, прячешься? Тогда я уеду, — сказал я почти растерянно; быть смешным — эта функция жизни, рано или поздно настигающая, должна быть переносима так же, как и иные, — менее печальные функции; ибо ведь быть смешным — одна из самых печальных. Да, ее надо переносить так же, иначе мы погибли как духовные существа; век доказал это. Если он что и доказал, так — это и еще некое: по части трагедии, прочности и динамизма. Но это в сторону… Но не каждый готов к этой «функции» немедленно; а ведь она тем и она, что настигает, обычно, именно «нежданно-негаданно»: как бы вдруг приходит из иной плоскости жизни.

Но не всякий, повторяю, готов; но оказалось, что я-то — готов.

Или почти готов.

— Ирина, ладно; давай я уеду, — повторил я настолько мягко, насколько мог.

Она молчала, глядела — тем самым как будто бы подтверждая.

Я думаю, что, если бы тем и кончилось этой ночью, оно было бы лучше: ясность рождает ясность. А ясность — начало освобождения.

Так нет же — она вдруг как бы очнулась и отвечала:

— Нет, подожди, Алеша. Ладно уж, Алеша. Я кругом виновата. Не что об этом говорить. Ведь слова… Что об этом теперь говорить. Ты подожди; мы сейчас уедем.

И снова: и что же я должен был делать?

Разбирать, сбежала она сей миг от меня или от того?

Женщина — она женщина, что бы ни говорила.

— Ну, пойдем.

Держа ее эдак, как больную, за талию, веду ее — поворачиваем за угол; идем; на выходе из коридора к лестнице эти, конечно, ждут.

— Ира!

— Э, ребята, — говорю я. — Теперь уж она С ВАМИ не хочет. Драться будем?

— Да нет, друг; зачем драться. Ира!!

— Идите, ребята. Не будем мы, правда, драться. Видите — баба в каком виде… и состоянии. Она сама не знает, чего она хочет… Отвезу я ее домой. К ней домой. Я отвезу, а вы уж идите.

— Ира!!

Это, кажется, тот — чернявый. Вроде цыгана, но хилого.

— Ира… ну не уезжай… ну, я без тебя… ну, без тебя… ну, я пропаду без тебя.

Это все он же.

— Хватит врать-то.

Это она: спокойно.

— Ну, я не вру, Ира… Ну, Ира… Ну, я без тебя… ну, я не могу без тебя жить.

— Ладно, друг. Ирина… едем.

Это я.

— Едем.

— Ира… Ира…

— Знаешь, Алеша, может, не надо мне сейчас ехать. Не поеду я.

Мне видна вся игра — но что я могу сделать?

Тоже начать — «Ира, Ира»?

Ты меня знаешь.

…Я кивнул Алексею…

…Подозревая, что люблю «Иру» все-таки более, чем этот чернявый, я в то же время чувствовал, как с каждой секундой теряю, как говорится, шансы; но злоба уже поднималась во мне — я уж ничего не мог сделать.

Злоба на что?

Не знаю точно.

Злоба на «слепоту и лживость» женской натуры (кто ее все же более любит? кто все же внутренне более одинок и жалок и близок к пресловутому самоубийству — я или этот, чернявый?! Я или он?..), на глупость жизни, на бессилие — бессилие, бессилие — человека, на себя самого, на смешные стороны своего положения, на «подлую» Машу, даже на сочувствующего (ага, сочувствуешь «свысока»?!) Колю, который и «помогает»-то мне «из самоутверждения», на попранную во мне и самим мною мужскую природу — злоба на всех, на всё; и два (три?) часа ночи, и бред, и усталость, и «нервы», и глупость, и черт-те что; злоба на всех, на все; и — снова непостижимым образом! — я не начал драться, я никого не убил, — а лишь сказал угрожающе:

— Едешь или нет?

Едешь или нет, черт возьми?

— Едешь, б… ты такая? — уж заорал я этими второй-третьей фразами.

— Нет, не еду, — отвечала она едко — «спокойно», пьяно.

— …с тобой, — сказал я, повернулся и пошел; но тут и Коля совершил глупость.

Пока мы говорили, мы как-то все же двигались к лестнице; и тут Коля, желая показать лихость, схватил Ирину по-мужски в охапку и потащил вниз по лестнице.

— Отпусти. Отпустите, дураки, — говорила она. — Меня этим не проймешь. Я это все… видела. Я это все… знаю. Да отпусти же, подлец.

Она вертнулась эдак у него на руках — они грохнулись оба на лестнице; неизящно мелькнуло что-то «нижнее» — реальная судьба равнодушна к «эстетической стороне» таких ситуаций; мы четверо (те двое, Маша и я) в некоей задумчивости взирали с верхних ступеней на все это; благо, что они не скатились; Коля — бордовый свитер — разумеется, вскочил первый, помог подняться; она встала довольно спокойно и — спокойно сказала:

— Не умеешь, не берись, милый. А что касается того, куда мне идти или ехать, так я сама знаю. Я самостоятельный человек, понял? Я свободный человек. Я желаю быть искренней перед своим телом и перед собой. А вы все… не понимаете. Вот так. Я самостоятельный человек и сама знаю, что мне делать.

Молча и задумчиво смотрели мы — четверо мужчин, «мужиков» — на все это — на нее, говорящую; Коля, в том числе, молчал — смотрел.

Вышла пауза; Ирина медленно и «с достоинством» поднималась назад по лестнице.

Но, в сущности, вид у нее был внутренне жалкий; это было ясно лишь для меня, но — «но!» — но ничего я не мог поделать.

Они с Колей — он сзади — поднялись к нам на площадку; все мы стояли секунду в неловкости; но нечто снова вызрело во мне за эту секунду.

— Ирина, друг мой, — сказал я. — Поедем домой. Ей-богу; выспишься. Поедем домой — а? Выспишься, хорошо. Поедем домой.

— Не поеду я, — сказала она с «неожиданной» решительностью и злобой — в свою очередь. Тот «жест» ее, лицом. — Не поеду я, Алеша. Езжай. Езжай один.

— Ну — смотри. Ведь я и верно уеду.

— Езжай — езжай.

Мы твердо взглянули друг на друга — я повернулся — все повернулись кто уж куда там — все разошлись.

«Жалость, ложно направленная».

Мы с Колей и Машей, однако же, вновь оказались в его комнате: я раздевался у него. Мы минуту сидели.

— Выгнать бы ее, все же, — сказал я задумчиво.

— А вот сейчас я ее и выгоню, — тут вдруг сказала Маша — встала и ушла, прикрыв дверь.

Может, влияло и то, что ей про меня сказали, что я авторитет в учреждении — как-никак общем у нас с нею; может, тут было и всякое иное, что накопилось за эту ночь, — только она вдруг начала действовать таким образом.

Мы сидели и говорили о том о сем; она вернулась через десять минут.

— Уехала она. Посадила я ее на такси, — сказала она, не глядя.