Чтение онлайн

Мое сердце по-прежнему истекает ледяными каплями.

– Мне жаль, что я причинил вам боль своим рассказом. Я пытался поступить правильно.

Ее голос дрожит.

– Ты и поступил правильно. Ты здесь для того, чтобы помочь восстановить жизнь Блейка. – Она медлит. – Как думаешь, Блэйд, удалось бы ему когда- нибудь встретить свою любовь?

– Не знаю. Надеюсь.

– Я тоже.

Она снова тянется к ключу зажигания, но в очередной раз останавливается.

– Ты можешь отказаться, но не мог бы ты кое-что изобразить для меня?

– Я попытаюсь.

– Не мог бы ты изобразить Блейка и рассказать мне об этом, чтобы я смогла ответить то, что должна? На случай если он нас действительно слышит?

– Думаю, да. Хорошо. Но это будет не так забавно, как было бы с Блейком.

– Все в порядке.

– Хорошо. Гм. Нана, могу я с тобой кое о чем поговорить? – Я не знаю, как лучше это сделать. Ведь не существует практического руководства, как признаться в нетрадиционной ориентации от имени погибшего лучшего друга.

Она вытирает глаза.

– Да, Блейк, можешь. – Мы оба смеемся, хотя это совсем не смешно.

– Я уже давно об этом знаю, но теперь решил рассказать тебе. Я – гей.

Нана Бетси поднимает глаза к небу.

– Блейк, милый, если ты меня слышишь, послушай хорошенько. – Она смотрит на меня и сглатывает ком в горле, а когда снова заговаривает, в ее голосе больше нет дрожи и он обволакивает меня, словно пуховое одеяло. – Это не имеет для меня никакого значения. Я люблю тебя больше Бога. Поэтому если у него возникнут какие-то вопросы, он всегда может обратиться ко мне, потому что я люблю тебя таким, какой ты есть. А теперь, если это все, что ты должен был мне сказать, мы лучше поедем домой и полакомимся домашним жареным цыпленком и кукурузными лепешками. Твоими любимыми.

Она коротко кивает, словно судья, ударяющий молотком, а затем заводит машину, и мы трогаемся с места.

Она не преувеличивала, когда упомянула о жареном цыпленке и кукурузных лепешках. Мы сидим на кухне, и она ждет, пока нагреется масло в черной чугунной сковороде. Другая сковорода разогревается в духовке, специально для кукурузных лепешек. На большой тарелке громоздятся куриные бедра, щедро обвалянные в муке и специях. Рядом стоит миска с желтым жидким тестом для кукурузных лепешек.

Меня обуревает волнение. Этот день во многом обострил все те чувства, которые я испытывал последние несколько недель. Чувство вины. Горе. Страх. Казалось, что теперь они стали острее бритвы. Но, с другой стороны, я ощущал, как все эти эмоции чуть стихли и сменились приглушенным чувством утраты. В то время как горе ощущается более активной эмоцией, представляя собой торг, утрата напоминает горе с привкусом смирения. Если горе бурная волна, то утрата – печальное и мягко покачивающееся море.

– Ты рад, что мы провели такой день прощания? – неожиданно спрашивает Нана Бетси. Вероятно, мое лицо выдает эмоции.

– Да. – И я говорю по большей части правду. Другая же часть правды состоит в том, что я предпочел бы никогда не сидеть в кухне Наны Бетси, навсегда прощаясь с Блейком. – Мой психиатр считает, что это хорошая идея. – И это тоже не совсем правда. На самом деле здесь почти все неправда.

– Боже мой, психиатр? А я еще думала, что мне нелегко пришлось. – Нана Бетси бросает щепотку приправ на сковороду, и масло плюется раскаленными брызгами. Она захватывает щипцами несколько кусочков цыпленка и осторожно опускает на сковородку. Они шипят и пузырятся.

Мне кажется, что я мог бы ей рассказать все. И не стал бы упоминать о докторе Мендесе, если бы не захотел.

– У меня стали случаться панические атаки. Уже было целых три. Первая произошла через пару часов после того, как я ушел от вас в день похорон Блейка. Вторая – в первый день учебы, как раз тогда, когда я шел по коридору, а третья после того, как я узнал… – Мое признание заходит дальше, чем я предполагал.

– Узнал о чем?

У меня сухо во рту и кружится голова.

– Узнал, что окружной прокурор собирается предъявить мне обвинение.

– И что теперь? – Она оборачивается ко мне, широко раскрыв рот и сжимая в руке щипцы.

Мой голос звучит еле слышно, как у ребенка, который обмочил штаны прямо в классе.

– Отец Марса потребовал у окружного прокурора расследовать аварию и, возможно, предъявить мне обвинение.

– Наверное, ты меня разыгрываешь.

– Если бы.

– Что же такое происходит?

– Мы разговаривали с адвокатом, и он сказал, что меня могут привлечь за убийство по неосторожности.

– Как?

– Если они сумеют доказать, что я писал Марсу, зная, что он за рулем, и понимая, что он ответит мне. И еще что я знал о том, как опасно писать смс-ки за рулем. – Мои внутренности сплетаются в тугой узел.

Нана Бетси снова возвращается к плите и переворачивает куски цыпленка.

– Но ты всего этого не знал.

Я буквально парализован. Я ничего не говорю. Не двигаюсь. Нана Бетси смотрит мне в глаза. Я чувствую себя так, будто поднес руку слишком близко к огню. И это вполне соответствует действительности, потому что однажды весь этот разговор мог бы спалить меня дотла. Но я снова ощущаю непреодолимое желание избавиться от отравляющего меня яда вины.

– Но ты вполне мог все это знать, – тихо говорит она.

Не избавившись до конца от сковавшего меня оцепенения, я слабым голосом произношу:

– Адвокат сказал, что они смогут осудить меня, только если я во всем признаюсь. А они не могут заставить меня это сделать. Но если я признаюсь кому-то другому, они смогут использовать это против меня. – Я издеваюсь над самим собой и это кажется странно приятным, словно срываешь коросту с раны или засовываешь ватную палочку как можно глубже в ухо. Это как необъяснимое желание прыгнуть в бездну или броситься в самую гущу плотного автомобильного потока. Странно, что мы словно запрограммированы на то, чтобы испытывать удовольствие от самоуничтожения.