Дневник
Шрифт:
В «Огоньке» статья-публикация о Булгакове и отношении к нему Сталина. Все это чистая правда, о которой я знал всегда, но когда рассказывал, ко мне как-то недоверчиво относились. Многим хотелось из этого талантливого, но достаточно мутного человека сделать символ литературной оппозиции тридцатых годов. Но реальная история всегда богаче этих притч, и если уж на кого похож Булгаков, то на написанного им Мольера, мучавшегося от притеснений и покровительствуемого королем.[34]
18 марта. <…> Днем весенний воздух, тает. У меня стала кружиться голова: все-таки с этой диетой я здорово недоедаю.
20 марта. Вчера вечером не слушал радио: ездили смотреть «Братья Карамазовы».[35] Это смело по хватке, очень темпераментно, ритмически напряженно. <…>
Почему-то вдруг стал думать о страннейшем равнодушии А.Блока к гению, который жил рядом с ним — к отцу Любовь Дмитриевны — великому Д.Менделееву.[36] <…>
Это тот тип духовного высокомерья, который особенно неприятен.
21 марта. <…> Думаю, что-то из диеты надо сохранить навсегда. Перешил пуговицы на брюках — падают.
<…> Хочу (пока не потерял) переписать на всякий случай данные о моем давлении, которое измерял Боренблат[37]:
Левая — 160/100
Правая — 170/95
Виски — 92.
Письмо от Юры. Ему понравился замысел о «Брюммеле», который я ему сообщил.[38] Рвется делать скорей. <…> Поздно вечером в Стокгольме чехи побили наших хоккеистов со счетом вполне убедительным: 2:0. Молодцы.[39]
22 марта. <…> Все утро за машинкой. Но не столько пишу, сколько собираю себя, растекшегося от утренней глупой ссоры с Э., от ерунды, о которой невольно думаю, от газет, наполненных мякиной общих слов. Есть еще привычная «канцелярщина» письменного стола: делаю вырезки из газет и журналов, складываю ненужные газеты, пишу письма и вот эти строки. Это все маленькие хитрости, чтобы обмануть себя, будто работаю. Хотя это все и нужно, но так уже давно повелось: занимаюсь этим в пустые дни и часы. Утро обмануло меня: я думал, что день пойдет покойно и производительно. Но нет, и вот собираю себя, чтобы все-таки что-то делать, хотя и нет на это большой надежды.
Начал было писать полемическую статью о Рассадине и бросил. Стоит ли спорить с посредственностью, нахватавшейся ходовых слов и понятий? Сарнов[40] все же покрупнее, хотя тоже малооригинален и раб общих представлений: общих не в смысле «казенных», но принятых в какой-то среде, в каком-то кружке и им самим кажущихся вызовом общепринятому.
23 марта. После обеда неожиданно приехал ТоляС.[41], который привез мне от Левы №1 журнала «Новый мир». <…>
В Москве ощущается дальнейшее самоутверждение «русситов», у которых, видимо, есть какие-то высокие покровители. Благодаря этим покровителям были сняты препоны фильму «Братья Карамазовы». Рассказ о том, как религиозные старушки на него ходят чуть ли не целыми походами. Ощущается также некая приостановка наступления сталинистов. Это, видимо, отражает какие-то споры в политбюро, где оппозицию возглавляет Шелепин, так и страх перед китайской опасностью.[42] Симптомом этого является и напечатание глав Шолохова. (Я так и подумал.) По неподвижной воде идут какие-то пузыри. Это еще не движение, но что-то перед движением.
27 марта. <…> Новые осложнения с Эммой. Устал…
30 марта. День моего рождения. <…> (Строка отточий, после них, очевидно, уже новая лента в машинке. — М. М.)
За несколько часов до моего отъезда — ссора и тяжелейшее объяснение с Эммой.
Не стоит все записывать.
<…> все же уезжаю с горьким сердцем.
2 апр. Еду в Загорянку, впервые после зимы.
4 апр. <…> Обед в ЦДЛ с Левой. Потом подсаживаются Бертенсон и Боборыкин.[43]
Рассказ Бертенсона, как в день моего ареста, когда в театре Ермоловой шла генеральная репетиция «До новых встреч», прибежал взмыленный В. Ф. Пименов[44] и потребовал замазать мою фамилию на афише, прекратить репетицию и пр.
Рассказ Боборыкина о раскопках в биографии Д.Фурманова. Его дружба с Чапаевым — выдумка. И пр.
Вечером у Юры и там ночую. Р.А.Медведев и его рассказы. Но он менее мрачен, чем в прошлый раз.
6 апр. Днем у Н. П. Смирнова[45] <…> РассказН.П. о вызове в органы Храб-ро-вицкого и Бабореко.[46] Хр<абровицкий> болтал, видимо, там лишнее. Хорошо, что я давно прекратил с ним все встречи. Будто бы перестали приходить «Русские новости». <…>
В журнале Москва сняли с работы Женю Ласкину, видимо по антисемитской линии.[47]
9 апр. Вчера приехал в Ленинград за машинкой и «вообще». Меня провожал Лева. <…>
Е. С. Добин[48] прислал мне книжку об Ахматовой с такой, чрезмерно похвальной, надписью: «Дорогому Александру Константиновичу Гладкову, любимому писателю и мыслителю, с сердечными чувствами. Е.Добин. 30 апр. 1969.[49] <…>
Сегодня уеду обратно. <…>
Соскучился ужасно по машинке: целую неделю не садился за нее.
11 апр. Сегодня около полудня приехал с вещами в Загорянку. <…> В комнате было +10. Чудесный солнечный денек. <…>
С помощью электронагревателя нагнал комнатную температуру до плюс 15.
Страстная неделя. Через два дня Пасха. В прошлом году я переехал на неделю раньше и уже не было снега и лезла робкая травка. <…>
Радио здесь слышно лучше, чем в Москве и Ленинграде, но хуже, чем в Комарове.
18 апр. 8 час. утра радио сообщает о том, что вчера Дубчек сменен на посту первого секретаря Ч.Словацкой компартии Г.Гусаком. <…>
19 апр. <…> Умер на днях Д.Бассалыго, старый большевик, легкомысленный, с ветром в голове, человек. Я его ни разу не видел после лагеря, а когда-то приятельствовали.[50]
22 апр. Утром еду в город <…> Говорят, что Твардовский кончает новую поэму с труднопроходимым содержанием.
23 апр. <…> Юра мне сказал, что Алла почти живет у него, и он «решил жениться».[51] Но сказал как-то вопросительно. <…>
Снова состояние неуверенности перед возвращением Эммы.
25 апр. <…> Твардовский предложил изменить редколлегию, введя Дементьева, Симонова и кого-то еще.[52] На это не идут. Настроение в редакции тревожное. №3 уже печатается.
26 апр. <…> Новомирцы думают, что журнал не будут громить до июньского совещания компартии. По-моему, его вообще не станут громить. Найдут способ уволить главного редактора и перешерстят редколлегию и под той же обложкой, с той же версткой будет выходить нечто прямо противоположное тому «Нов<ому> миру», к которому мы привыкли. Почему этого не сделали до сих пор? Наверно, просто, как говорится, «руки не доходят».