Чтение онлайн

Я беру у Чарли тонкую сигарку и поджигаю ее от своей сигареты.

— Да что вы говорите? А на фургоне моего подзащитного вы нашли сегодня утром эти номерные знаки? Вероятнее всего, нет, — говорит Чарли, в то время как я выдуваю дымные колечки в лицо Соболю.

— Свидетели видели именно ваш фургон на месте преступления! — выкрикивает он. — Чем вы можете это объяснить?

— Это был не мой фургон, — отвечаю я. — Не мой.

— Полагаю, теперь мой подзащитный ответил на все ваши вопросы, сержант, — говорит Чарли. — Или вы хотели спросить у него еще о чем-то?

— Это был твой фургон! — говорит Соболь, тыча на меня пальцем. — И тот дом ограбил именно ты!

— Докажите, — отвечаю я, абсолютно спокойно откидываясь на спинку стула.

Никаких доказательств у него нет, я в этом уверен, так что не обязан ни в чем перед ним оправдываться. Я мог бы начать долго и нудно сочинять, что свой фургон одолжил вчера одному парню, с которым встретился в кабаке, но и не думаю напрягать мозги, потому что в этом нет никакой необходимости. Мы живем в демократической стране, где никто не имеет права называть человека виновным до тех пор, пока не доказал его вину. Это очень важно.

И вот, сидя здесь, перед Соболем, в глазах закона я считаюсь не менее порядочным гражданином, чем он. Независимо от того, что вчерашнее ограбление совершил действительно я, я невиновен, потому что никто не доказал мою к этому ограблению причастность. Ни к этому, ни к любому из предыдущих. И я не должен никому ничего объяснять, это Соболь обязан убедить меня в том, что я заслуживаю наказания. Если у него что-то не получается — его проблемы. Моя задача — просто спокойно сидеть перед ним и не предоставлять ему тех сведений, которые сам он не сумел собрать. Понимаю, я прекрасно понимаю, что мои рассуждения кажутся вам идиотскими, но не я понавыдумывал эти правила, я всего лишь извлекаю из них пользу.

— Мне бы хотелось, чтобы ваш подзащитный вернулся в камеру и еще раз как следует обо всем поразмыслил. Мы имеем полное право продержать его здесь еще двадцать часов, вы об этом знаете.

— Как пожелаете, мне все равно, — отвечаю я Соболю, не давая Чарли возможности произнести ни слова. — Надеюсь только, что меня все же накормят в этом чертовом месте ужином!

— Мой подзащитный имеет в виду, что, как бы долго вы ни продержали его взаперти, он не сможет ответить на заданные вами вопросы по-другому.

— Вот-вот, — подтверждаю я.

Соболь выдерживает продолжительную паузу, говорит «допрос окончен», выключает магнитофон, записывавший нашу беседу, и достает кассеты.

— Как понимать ваши слова? Я могу идти домой? — спрашиваю я.

Соболь, ничего мне не отвечая, просит Росса проводить нас с мистером Тейлором из кабинета. Я беру со стола одну из кассет (свою копию), представляя, как поставлю запись для Олли. Мы всегда так делаем после допросов: покупаем пива, какой-нибудь хавки и, ухохатываясь, слушаем эти кассеты.

— И на том спасибо, — говорю я Соболю. — А то я проголодался как собака — за весь день ничего не ел. Верите, Чарли, мне не принесли даже чего-нибудь попить? Интересно, сколько стоит в этом заведении чашечка чая?

— Недорого, — отвечает Росс. — Признания.

Это самое слово я услышал от него, как только прибыл сюда сегодня.

— Справедливая сделка! — восклицаю я.

— Пойдем, — говорит Чарли. — Пойдем. Мы направляемся к двери.

— Ты становишься все более смелым, Бекс, все менее осторожным, — шипит мне в спину Соболь. — А тюрьма давненько по тебе плачет. Обещаю, что собственноручно упрячу тебя за решетку.

— Очень интересно, за что? — отвечаю я, оборачиваясь. — Этот дом обчистил не я, я ведь сказал. Можно дать вам один совет, сейчас, когда магнитофон уже выключен? — Я вопросительно смотрю на Чарли и опять поворачиваюсь к Соболю. — Не для записи, а так, чисто по-человечески. Вы гонитесь не за тем зайцем, Хейнс. Этот дом ограбил не я.

Не для записи! Ха-ха! У копов все записывается. Этот их фокус — еще один трюк, рассчитанный на то, что когда магнитофон выключен, допрашиваемый ведет себя менее предусмотрительно и может проболтаться. В «Билле» эта ситуация постоянно обыгрывается: стоит Тошу сказать «не для протокола», и Дуг Макхард тут же выдает ему, что он ни сейчас, ни позднее не намеревается разговаривать о мистере Биге и партии украденных сигарет.

Я же не настолько туп. Когда кто-нибудь спросит у меня: «Если разговаривать не для записи, ты сделал то-то и то-то?», я отвечу: «Даже не для записи это сделал не я». Мне плевать на все эти оговорки. Раз уж я начат врать, то буду врать до конца, вот и все. Смешно битый час отпираться от всего на свете, тратя столько своего и чужого времени, а потом вдруг, когда кто-нибудь произнесет «не для протокола», взять и все испортить.

Конечно, на суде это им никак не поможет, и если уж соглашаться разговаривать не для записи, то можно сказать что-нибудь вроде:

— У вас против меня нет никаких доказательств, но вы на правильном пути.

Хотя для меня лучше, если они пойдут по другому следу и так ничего и не выяснят.

Мое правило номер один: отрицай абсолютно все.

Поэтому-то я и говорю Соболю на прощание эту чушь «не для записи». Вдруг он в нее поверит?

— Думаю, на этом тебе следует закончить беседу с мистером Хейнсом, — советует мне Чарли.

— Ты безнадежен, — цедит сквозь зубы Соболь, обращаясь ко мне. — Ограбление — твоих рук дело, я ничуть в этом не сомневаюсь.

— Да пораскиньте же вы мозгами, — отвечаю я. — У этого ограбления даже почерк не мой.

Отлично сказано! Не мой почерк. Признаться честно, выполняя ту или иную работу, о почерке я думаю меньше всего. Для меня главное — забраться в дом и обчистить его, а в какое конкретно время я это делаю, каким образом, в каком районе города — на все это мне наплевать.

Парни, которых по праву считают мастерами своего дела, занимаются грабежом долгие-долгие годы. Некоторые даже оставляют в обчищенных домах визитки. Конечно, не настоящие визитные карточки, а какой-нибудь знак для полиции, чтобы та сразу догадалась, что это ограбление совершено тем же самым чудаком, который побывал и в восьми предыдущих недавно обработанных домах.