Чтение онлайн

Для операции отобрали бывалых, опытных бойцов и лучших коней. С отцом Марко говорил недолго. Сухими отрывистыми словами Кремень изложил суть дела. Только выходя из хаты, сын прочитал в глазах отца что-то такое, от чего чаще застучало сердце в груди.

— Иди, иди, — сказал изменившимся голосом Кремень.

Марко приложил руку к кубанке, звякнул шпорами и очутился за дверью.

Когда отряд Марка ушел, Кремень собрал командиров сотен. В хате было дымно и душно. Окна запотели от дождевых капель. Ветер низко нес оловянного цвета тучи над первой весенней листвой.

Речь шла о предстоящем наступлении на Херсон. Людей собралось столько, что их едва вместил Лоцманский хутор.

В напряженной тишине командир разъяснял, какая задача стоит перед партизанами. В тот вечер решили объединить отряды в дивизию и назвать ее Первой Днепровской краснопартизанской дивизией.

Днем Кремень с несколькими партизанами выбрался на лодке, за плавни, на место, где отряд Петра Чорногуза потопил греческий пароход. По реке плавали обломки. Вода прибила к берегу спасательные круги и несколько трупов.

Степан Паляница сидел на корме, поглядывал на реку…

— А что, если нырнуть? — проговорил он задумчиво. — Может, на дне что найдем?

— Попробуйте, — согласился Кремень.

Вызвалось много охотников.

Партизаны ныряли, и некоторые выплывали с винтовками в руках. На берегу разложили костер. Вынырнув, выбирались на берег, грелись, сушились у огня.

Сеялась мелкая изморось, и хворост едва горел.

Вокруг костра сушили одежду, щелкая зубами от холода.

Все же удалось достать несколько десятков винтовок. Но Кремень приказал прекратить поиски. Вернулись на хутор, расставив вдоль плавней удвоенные патрули.

Кремень предвидел, что исчезновение греческого парохода заставит оккупантов принять меры против партизан. Наибольшая опасность грозила с воздуха. Поэтому командиры сотен следили, чтобы люди нигде не собирались толпой.

В полдень над Лоцманским хутором появились самолеты. Покружились и исчезли, оставив за собой затихший шум моторов. Это были два французских истребителя. Они вернулись в Херсон ни с чем.

Греческий пароход как в воду канул. Пилоты доложили, что на Днепре его не видно. Спуститься к лиману, впрочем, разведчики не отважились, но об этом они решили молчать.

Генерал Ланшон рвал и метал. Творилось невероятное! Эти партизаны поистине обнаглели! Но он научит уважать армию держав Согласия! Генерал приказал созвать внеочередное заседание городской думы. Он прибыл в думу в сопровождении Форестье, британского консула Притта и представителя директории Миколы Кашпура. Вокруг здания думы выстроили две роты греческой пехоты. Через просторные окна гласные видели их штыки…

Генерал, дергая аксельбанты, кричал на испуганных депутатов:

— Мы пришли сюда для поддержания порядка, как цивилизованные люди, но я вижу вокруг только дикарей и варваров!.. Даю вам двадцать четыре часа, чтобы внести золотом стоимость утраченного нами парохода и оружия. Иначе я расстреляю думу!

Переводчик скороговоркой довел до сведения депутатов это требование.

В городе объявили осадное положение. На улицах появились усиленные патрули. Был вывешен приказ о сдаче оружия под угрозой смерти.

— Я их всех перестреляю! — горячился генерал Ланшон.

Особенно беспокоил командование войсковой Форштадт. Предместье точно вымерло, но в каждом доме чувствовалась какая-то скрытая сила.

Эскадра на рейде стояла под парами. Орудия, направленные на Херсон, были готовы по первому знаку разрушить город.

Микола Кашпур ходил хмурый, как туча. Он хорошо понимал, что исчезновение греческого парохода, который вез оружие и снаряды петлюровцам, дело партизанских рук. «Было бы неплохо, — думал Кашпур, — зайти в тыл партизанам. Но где их искать?»

Захваченный рыбак Омелько был замучен в тюрьме. Он погиб под шомполами, но не сказал ни слова.

Партизанское движение захлестывало половодьем все вокруг.

Совещание у Ланшона постановило принять решительные меры.

— Где же ваша директория? — кричал генерал на Кашпура. — Где ваши полки? Где обещания? Я уведомлю об этом генерала д’Ансельма. Это обман!

Кашпур, опустив глаза, молчал. Вокруг сидели иностранные офицеры, мерили его уничтожающими взглядами, и он боялся поднять голову, чтобы не встретиться с ними глазами.

Разбитый и утомленный после совещания, генерал, кутаясь в пушистое одеяло, тщетно пытался заснуть.

Он то и дело приподнимался на локте и тревожно вслушивался в бормотание ветра за стенами.

От ветра скрипели на ржавых петлях ставни. На постель надвигалась удушливая темень. Генерал протянул руку к телефону и снял трубку.

Дайте штаб! — прокричал он.

— Штаб слушает.

— Кто? Я спрашиваю, кто слушает? Говорит Ланшон, — рассердился командующий.

— Дежурный, майор Котонне.

На другом конце провода дежурный офицер вытянулся в струнку и так щелкнул каблуками, что Ланшон даже расслышал этот звук в трубке и сразу успокоился.

— Слушайте, — начал он и вдруг зевнул. Зевок продолжался минуты три. Котонне почтительно слушал. — Вот что, — наконец заговорил генерал, — вы получите от меня важное поручение, только смотрите, чтобы все было в порядке…

— Рад служить вам, господин генерал, — Котонне снова щелкнул каблуками.

«Нет, не перевелись еще настоящие парни во французской армии», — подумал Ланшон и, вспомнив, что этот Котонне служил под его командованием в Марокко, спросил:

— Вы служили в колониальных войсках, майор?

— Под вашим доблестным командованием, господин генерал, — донесся бодрый ответ…

Прежде чем отдать приказ, генерал, понизив голос, спросил:

— В городе все в порядке?

— Все спокойно, господин генерал. Только американский майор Ловетт потребовал к себе двух часовых.