Шрифт:
Вокруг дребезжала и ворчала жизнь. В дальнем конце общего вагона надрывно плакал ребёнок. Рядом глухо бормотала старуха, от неё пахло нестиранным бельём и мышами. На остановках двери раздвигались, впуская замёрзших пассажиров. Несло стылым воздухом и дешёвым куревом. Из тамбура долетали тяжёлые плевки обычной мужской речи.
Основная часть его времени проходила именно так — с закрытыми глазами. Привычный способ отгородиться от мира, который с рождения отвернулся от него. Вагон резко дёрнулся, и старуха зашептала: «Отче наш, иже еси…»
Через час его встретят. Митяй обкатывал чужое слово, пробовал его варианты: батя, папа, отец. Он понимал, что обманывает себя. Потому что ехал в так называемую «патронатную семью», где «отец» — оплачиваемая работа.
За четырнадцать лет Митяй сменил пять детских домов. В последнем — он два года потратил, чтобы установить свои правила в общем укладе казенного существования. А государственная машина совершала какие-то движения, крутились непонятные механизмы… И появилось решение. Оно поменяло судьбы сирот. По всей стране закрывались детские дома, воспитанников определяли в «патронатные семьи».
Митяй — один из пяти, кто ещё оставался в интернате. Вчера он случайно услышал разговор между директором и тёткой-психологом. Давным-давно ей дали кличку Утюг. Кто знает, почему? То ли потому, что умела сглаживать отношения между детьми и воспитателями, то ли впечатление от разговора с ней было тяжелым и давящим.
Она говорила:
— Я понимаю, Дмитрия трудно определить в семью. Он не приживется нигде. Но я нашла одно место, где шестеро детей. Все они, мягко говоря, необычные…
— Уроды? — рубанул директор.
— Ну, почему? Хотя в некотором роде…да. Странные они, прошлое у всех непростое. Но для Митяя другого места нет.
— Хорошо. Пусть завтра едет.
И он ехал. С ним сопровождающий — завхоз Тюха. Его дело — сдать «груз» с рук на руки.
Поезд замедлил ход. Остановился. Народ рванул к выходу. Они вышли последними. Перрон почти пуст, только у фонаря маячила сутулая фигура в суконной куртке и фуражке. Мужчина подошел, протянул руку завхозу, потом Митяю:
— Георгий.
Тюха радостно засуетился, почесал нос, открыл портфель, в нём что-то звякнуло, булькнуло, и оттуда пахнуло жареной курицей. Достал замусоленную папку с корявой надписью «Накладные». Георгий расписался в четырех местах, и передача состоялась.
Тюха похлопал Митяя по плечу:
— Ну, давай. Не поминай лихом.
И озабоченно заспешил к зданию вокзала.
Георгий спросил:
— Такси возьмем?
Митяй вздрогнул:
— Нет.
— Ну ладно. Здесь недалеко. Город маленький, всего пять улиц. С трех сторон — река…
Шли скорым шагом. Митяй — чуть позади. Он всегда занимал такую позицию. Часто приходилось удирать, петляя и пропадая в тёмных переулках. Он мысленно усмехался: «человек-паук». Потому что мог видеть всю панораму с трех сторон. Единственно скрытое — за спиной. Но тут выручал обострённый слух.
Митяй чувствовал: что-то не то… С виду обычный городишко, каких в России — тысячи: типовые хрущёвки, давно умершие фонари, сквозь сырую снежную кашу проглядывает битый асфальт, урны переполнены…
В голове тюкало меленькими молоточками:
— Не то, не то, не то…
Георгий оглянулся, но промолчал. Радовало, что не лез с разговорами. Шли минут десять, не больше. В конце улицы показался двухэтажный коттедж. Георгий махнул:
— Видишь? Наш дом.
Низкий забор. Штакетник. Калитка подалась мягко, без скрипа. Большой двор. Снежная горка. Рядом — огромный снеговик. Ведро набекрень, кривая морковка, старая метла. Все как положено. Дом спал. Два часа ночи.
Вошли. Георгий обернулся:
— Есть будешь?
— Нет.
— Ладно. Молоко и пряники на столе в комнате. Они поднялись на второй этаж. Длинный коридор, по три двери с каждой стороны. Георгий распахнул крайнюю:
— Входи. Твоя комната. Располагайся. Туалет и ванная напротив. Пойдем, покажу, где умыться. И спи. Разговоры утром.
Первый раз в жизни — собственная комната. Митяй огляделся: заправленная кровать, тумбочка, полки, стол. Хорошо, что нет зеркала. Ладно, утро вечера мудренее. Умылся. Аккуратно повесил одежду в стенной шкаф. Сил оставалось — на три шага до кровати. Спать!
Но сон не шел. «Бетономешалка» в голове продолжала работать. В доме — полная тишина.
Звук в коридоре возник минут через пять. На что это похоже? Догадался: велосипед. Шины мягко шуршали по полу. Беспрерывно…
Митяй вышел. Пусто. Тихо.
Но стоило лечь, как звук появился снова.
Глупо выглядывать, он понял: ничего не увидит.
Пересилил себя и подошел к окну. От снеговика во дворе осталась бесформенная куча. Девочка в чёрной куртке и белой шапочке с маху рубила лопатой его рыхлые останки. Она резко обернулась и, наверное, заметила Митяя. Ему показалось, что она закричала от страха. Он резко закрыл лицо рукой.
Тишина. И во дворе уже никого.
Скомандовал себе: спать! Накрыл голову подушкой и провалился в пустоту.
С тех пор, как помнил себя, ему снился этот сон…
Просто — город. Серые улицы, пустые дома, где вместо стекол — зеркала. И в каждом он видел своё лицо. Принимался бить окна, они осыпались бесшумно, но стоило обернуться — блестели нетронутыми сияющими оскалами. И не было улице конца…
Проснулся от стука в дверь. Заглянул «отец»:
— Дмитрий, спускайся завтракать.