Дмитрий Донской
Шрифт:
"Не чает небось, как близко стою. Не забыла о том, как умоляла стражей отпустить меня, грех на себя одну брала. Знала б, не жалобилась бы… Горько убивалась… Да и любилась она стыдливо, жалостливо. Разве блудни такие? Лгут злые люди на нее. Велика горесть вдовьей жизни".
Может, не сюда бы бежал через леса и топи, если б не сохранил через нее в своем сердце тепла к Оке и к Коломне и к этим глухим ивнякам, где с ней слюбился.
Еще стоя в кустах, Кирилл облюбовал приметное дерево и пошел к нему.
У корней пышно рос мох. Кирилл кинжалом вспорол его и приподнял большой пласт. Подо мхом оказались залежи орехов. С удивлением он взял один, обтер пальцами и разгрыз. Ядро было свежее.
– Ишь ты! Векша [3] тут склад устроила. Ну и я тоже устрою.
Он разрыл кинжалом землю, снял с себя лишнее оружие, шелом, завернул в узел и уложил в расщелине корней. Сверху прикрыл мхом, присмотрелся:
– Мох как мох. Так, маленькая кочка. Никому невдомек.
Посмотрел на перстень и решил было снять, но снова разрывать кучу не хотелось.
3
Векша – белка.
Теперь он одет был легко, просто. Из оружия остался лишь кинжал за поясом да нож за голенищем. Таким может быть и доверенный купеческий приказчик да, пожалуй, и сам купец. Только шапка была нехороша. В этой шапке с Алисом работал, измазана, постерта вся.
Уже совсем стало смеркаться, а дождь не переставал. Кирилл заторопился.
В городе лаяли собаки. Пахло с огородов и дворов свежим навозом, ботвой. Сырые пятна чернели на бревнах строений.
По свету в окне Кирилл опознал постоялый двор. Тут, в слободе, не въезжая в городские ворота, он и остался ночевать.
В большой избе было темно и тихо. Лучина тускло горела в стороне от стола, и пламя стояло, как увядающий цветок, подсохший сверху, – пламя всегда напоминало Кириллу какой-то цветок, растущий на берегу Босфора.
Люди, молча сидевшие у стен по скамье, показались ему знакомыми: может, среди них есть те, которые два года назад видели его позорный исход из Коломны? Все смотрели на него, но никто не шевельнулся. Кирилл перекрестился в угол и сел.
Он скоро догадался, почему все молчали: здесь слушали побывальщину; старик сказитель на чурбаке возле печи отпивал квас из большой уполовни.
Кирилл вошел в перерыве между событиями: Илья, оседлав коня, выехал в чистое поле навстречу врагу. Это была та же песнь об Илье и Калине, которую Кирилл впервые слышал от Тимоши.
Старик поставил уполовник на кадку и обернулся к Кириллу:
– Да, так, значит, об Илье и Алине песня складена. Послухай, гостюшко.
"За купца меня принял", – подумал Кирилл. И пока старик отирал ладонью волосы вокруг рта, готовясь продолжать, Кирилл толкнул мальчишку, сидевшего у его скамьи на полу:
– Подь, отроче, поглядь коня.
Мальчишка поспешно ушел, а Кирилл подумал: "Пусть и впредь за купца чтят".
Он оглянулся – кто тут хозяин? Надо бы еды спросить. Старик же сказал ему:
– Потерпи малость. Вместе и поснедаем. А пока послухай.
– Пой, пой, отче. Я повременю.
Старик-то и оказался хозяином.
Он допел неторопливо и складно. Он пел короче, выпустил троекратный наезд Ильи, и песня вышла крепче, как удар меча.
– А я слыхал: не с Алином, а с Калином Илья бился.
– Это кто как называет, все одно – татарин. Да давно ль слыхал?
– Да вчера.
– То-то! А то уж я помыслил, не прежде ли когда. Нет той песни, какой я бы не слыхивал.
– Спеваешь?
– Надо ж дорожного человека приветить. На то и живу.
– Ну, приветь, коли снедь сыщется.
– Повремени маленько. Сейчас хозяйка корову выдоит.
Заезжие оживились.
– Хороша песня, – сказал один.
– А не бывать тому, чтоб татар побили! Сразу не сломили, теперича сил не собрать, – усомнился белоглазый рыжий парень.
– Аль слеп? Войско-то видал?
– Войско не малое. Вот богатый гость насшибает рубликов. – А чем? – спросил Кирилл.
– Сшибешь, говорю, рубликов. На то небось и за войском гонишься.
– А ты меня почему за гостя чтишь?
– Да по сану, да и по жуковинью видать. Что ж, мы людей, что ль, не видывали? Да только скажу, не первой ты тут идешь, вашего званья там как в Москве на торгу.
– Много?
– А купец только и ждет, где б кровью запахло, – там рубли шальные, все одно помирать.
Кирилл пригляделся к мужикам повнимательнее – им-то куда в такое время спешить? Один особенно вороват показался – в глаза не смотрит, сидит, как сова, в темный уголок схоронился от света. А вострая бороденка никак укрыть плутовского рта не может.
Заметив на себе взгляд Кирилла, он принялся зевать и крестить зевоту.
"Наводит тень на плетень", – подумал Кирилл.
– Далек ли ваш-то путь, братцы?
– К Звенигороду на ярмонь.
– Далеко направились.
– Пироги печь, – сказал другой, – наше дело такое.
– Пироги-то с требухой, что ли? – спросил Кирилл, прямо оборотясь к остробородому отщепенцу.
Но тот благодушно вытер ладонью лицо и только потом не спеша ответил, будто Кириллов соучастник:
– Кто ж их знает? Может, с капустой. Темный народ.
"Ловко отрекся", – подумал Кирилл.
– А сам-то печку, что ль, под пироги раздувать будешь? – спросил он.
– Я сам по себе.
– А и так расчет есть, – согласился Кирилл. – Коли тебе начинка останется.
Рыжий парень скосил недобрый глаз на отщепенца: