Длинный путь
Шрифт:
– Какой большой штат, - заметил Баркович откуда-то спереди.
– Как он меня достал, - ни к кому не обращаясь, сказал Макфрис.
– Так хочется его пережить!
Олсон шептал молитву. Гэррети с тревогой посмотрел на него.
– Сколько у него предупреждений?
– спросил Пирсон.
– Ни одного.
– Но вид у него не очень-то добрый.
– Как у нас у всех, - сказал Макфрис. Опять тишина. Гэррети впервые принял, что у него заболели ноги. Не только бедра и колени, но и ступни наступая на них, он чувствовал боль. Он застегнул куртку и поднял воротник.
– Эй, глядите!
– крикнул Макфрис.
Они все посмотрели налево. Так раскинулось маленькое сельское кладбище, обнесенное каменной оградой. Ангел со сломанным крылом смотрел на них пустыми глазами.
– Наше первое кладбище, - весело сказал Макфрис.
– На твоей стороне, Рэй. Ты теряешь все накопления. Помнишь эту игру?
– Слишком много болтаешь, - неожиданно сказал Олсон.
– А что такого, старина? Дивное место, последний приют, как сказал поэт. Уютная гробница...
– Заткнись!
– Тебе что, не по вкусу мысль о смерти, Олсон?
– осведомился Макфрис.
– Как сказал другой поэт, пугает не смерть, а то, что придется так долго лежать под землей. Ты этого боишься, Чарли? Ничего, не дрейфь! Придет и наш...
– Оставь его в покое, - сказал Бейкер.
– С чего это? Он тут храбрился и уверял, что всех нас с говном съест.
Так что, если он теперь ляжет и помрет, я не собираюсь его отговаривать.
– Если он не помрет, помрешь ты, - сказал Гэррети.
– Да, я помню, - Макфрис опять улыбался, но на этот раз совсем невесело, сейчас Гэррети почти боялся его.
– Это он забыл.
– Я больше не буду так делать, - хрипло сказал Олсон.
– Остряк, - Макфрис повернулся к нему.
– Так ты себя называл? Что ж ты теперь не остришь? Можешь лечь и сдохнуть здесь, это сойдет за шутку!
– Оставь его, - сказал Гэррети.
– Слушай, Рэй...
– Нет, это ты послушай. Хватит с нас одного Барковича. Незачем ему подражать.
– Ладно. Будь по-твоему.
Олсон молчал. Он только поднимал и опускал ноги. Полная темнота наступила в половине седьмого. Карибу, теперь уже в шести милях, слабо мерцал на горизонте. Людей у дороги было мало - все ушли домой ужинать.
Туман призрачными лентами развевался по холмам. Над головой замерцали звезды. Гэррети всегда хорошо разбирался в созвездиях. Он показал Пирсону Кассиопею, но тот только хмыкнул.
Он подумал о Джен и испытал укол вины, вспомнив о девушке, которую поцеловал утром. Он уже не помнил, как выглядела та девушка, но помнил свое возбуждение. Если прикосновение к ее заду так его возбудило, то что было бы, просунь он ей руку между ног? Он почувствовал спазм внизу живота и поморщился.
Джен было шестнадцать. Волосы у нее спускались почти до талии. Грудь у нее была не такая большая, как у той девушки. Ее грудь он хорошо изучил; это занятие сводило его с ума. Он хотел заняться с ней любовью, и она хотела, но он не знал, как ей об этом сказать. Были парни, которые могли добиться этого от девушек, но ему никогда не хватало воли. Он подумал о том, сколько среди них девственников. Гриббл, который назвал Майора убийцей, - девственник ли он? Наверное, да.
Они вошли в город Карибу. Там собралась большая толпа, приехала машина с журналистами. Прожекторы осветили дорогу ярким белым светом, сделав из нее теплую солнечную лагуну в море тьмы.
Толстый журналист в тройке бегал вдоль дороги, подсовывая микрофон под нос участникам. За ним двое запыхавшихся техников перетаскивали шнур от микрофона.
– Как вы себя чувствуете?
– Отлично. Да, отлично.
– Устали?
– Да, конечно. Но пока чувствую себя отлично.
– Что вы думаете о ваших шансах?
– Ну... Не знаю. У меня еще достаточно сил.
Он спросил быкообразного детину по фамилии Скрамм, что он думает о Длинном пути. Скрамм, ухмыляясь, сказал, что это самая большая херня, какую он когда-нибудь видел. Репортер торопливо кивнул техникам, и один из них тут же метнулся куда-то назад.
Толпа бесновалась, взволнованная присутствием телевидения не меньше, чем самой встречей. Там и сям размахивали портретами Майора на свежевытесанных кольях, с которых еще капала смола. Когда мимо проезжали камеры, люди прыгали еще активней, чтобы их увидели тетя Бетти и дядя Фред.
Они прошли магазинчик, владелец которого выставил на дорогу автомат с прохладительными напитками, украсив его транспарантом:
"Участникам Длинного пути - от Эва!" Рядом стояла полицейская машина, и блюстители порядка терпеливо объясняли Эву - как, без сомнения, делали это каждый год, - что населению запрещено оказывать какую-либо помощь участникам.
– Он тебя спрашивал?
– спросил кто-то Гэррети. Это, конечно же, был Баркович. Гэррети почувствовал, что его усталость растет.
– Кто и что?
– Репортер, балда. Спрашивал, как ты себя чувствуешь?
– Нет, - он молился, чтобы Баркович куда-нибудь исчез вместе с болью в ногах, становящейся нестерпимой.
– А меня спросили, - похвастался Баркович.
– Знаешь, что я им сказал? Нет.
– Сказал, что чувствую себя превосходно, - агрессивно сказал он.
– Что могу идти хоть целый год. И знаешь, что еще?
– Заткнись, а?
– устало попросил Пирсон.
– А тебя кто спрашивает, уродина?
– окрысился Баркович.
– Уйди, - сказал и Макфрис.
– У меня от тебя башка болит. Оскорбленный Баркович чуть отошел и пристал к Колли Паркеру:
– Хочешь знать, что я им...
– Пошел вон, пока я не оторвал тебе нос и не заставил съесть, - рявкнул тот. Баркович ретировался.
– На стенку хочется лезть от этого типа, - пожаловался Пирсон.
– Он бы порадовался, услышав это, - сказал Макфрис.
– Он сказал репортеру, что станцует на могилах нас всех. Это и дает ему силы идти.