Чтение онлайн

— Это кикимора из болота восстала! — уверенно зая­вил Шлопак и достал блокнот, чтоб её срисовать.

Только тут Борута и разглядел, что она велика ростом и одета в сверкающую, колючую сутану — будто толчё­ным стеклом обсыпана!

— Всё равно похожа на Диву Никитичну...

— Что у неё в руке? — спросил целитель. — Какой-то цилиндр? Или свиток?

— Бидончик, — определил Данила. — Алюминиевый, трёхлитровый...

Шлопак встрепенулся.

— Это похоже на серебряный сосуд! В котором древ­ние алхимики хранили свои знания!

— Да какой сосуд? Обычная тарка, на ферму за моло­ком ходят...

— Подумай сам: зачем она на болото пошла с бидоном?

— Да она всех молоком поит, блажь такая у бабы. За­одно проверяет на оборотничество.

— А как?

Всё, о чём рассказывал Борута, Шлопак считал тай­ными знаниями предков и их записывал. Поэтому ново­испечённый академик если что и присочинял, то обыч­но для образного выражения.

— Оборотни парного молока не выносят, — сообщил он. — Испытуемого надо облить парным или покропить. Если оборотень — сразу же обернётся, кем был. Однаж­ды даже скандал случился на партийном собрании колхо­за. Дива прыснула молоком на инструктора обкома, тот превратился в филина и улетел в окно.

— Молоко — вместилище вселенской мудрости! — благоговейно произнёс целитель. — Символ божествен­ных откровений! Млечный путь. Вот бы вкусить хотя бы глоток!..

Кикимора будто услышала его, протянула бидон и другой рукой к себе поманила. Мужики переглянулись и напряжённо замерли.

— Интересно, кого она манит? — с дрожью в голосе свросил целитель, однако же не теряя учёной мужествен­ности. — Кого выбрала? Тебя или меня?

— Наверное, меня. — признался Данила. — Она дав­но обещала парным молоком угостить.

Почему тебя?

— По кочану! У нас в юности с Дивой любовь была...

— Вместе пойдём, — заявил Шлопак, глянув пытли­во. — В таких ситуациях лучше всюду ходить вдвоём.

Несмотря на свои чувства, Борута с ним согласился: подойти к самой Дракониной жене, когда она в образе ки­киморы, да ещё среди ночи, было опасно. Даже если она минит! От внезапного контакта с её мужем хвост вырос, Тут же вообще неизвестно, что наколдует Дива Никитичной. Очнёшься от морока, а у тебя хобот или рога проби­лись — с нечистой силой только свяжись!

Прошли они через болото к телеге и ни разу не прова­лились, будто по воздуху шли: понятное дело, под влия­нием энергетического поля. Борута теперь не сомневался, что это Дива, хотя ростом возвысилась и вместо халата — блестящая одёжина. Да разве Данилин глаз обмануть, коль она с отрочества ему грезится и во сне, и наяву?

А Дива подождала их и эдак царственно говорит:

— Хотите молока? — и завлекательно так бидончик показывает. — Парное, тёплое ещё...

— Хотим! — в голос сказали академики.

— Тогда впрягайтесь, мои кони! Покатаете меня по бо­лоту — получите.

Они оба почуяли её безмерную власть, неожидан­но для себя повиновались и впряглись — каждый взял по оглобле. Дива же поставила бидон в телегу, сама кнут шила, коим и взмахнула над спинами:

Н-но, вороные!

Академики потащили телегу по болоту, а колеса вяз­нут, не разгонишься. А эта кикимора ещё кнутом щёлка­ет, понукает, покрикивает, словно кучер:

— Рысью марш! Ишь, застоялись! Шевелите копытами!

Кое-как они разбежались, перешли на рысь, Дива же Никитична всё равно стоит в телеге, машет кнутом и уже до спин достаёт, норовит по ушам попасть.

— Вскачь пошли! С ветерком прокатиться хочу!

Тучный столичный целитель выдыхаться начал, но Борута, напротив, силу почуял и понёс — ветер впрямь за­свистел в ушах. Кикимора развеселилась от скорости, бе­лое одеяние на ней трепещет, всхлопывается, а сама она лишь кнутом пощёлкивает то слева, то справа, указы­вая, куда телегу тянуть. Бидончик в телеге трясётся, под­прыгивает, того и гляди опрокинется. Один круг нареза­ли по топкому болоту, второй, на третьем Шлопак начал падать. Вышел из-под воли Дивы, то есть пересилил её энергетическое поле и шепчет:

— Давай её свяжем. Пока нас не заездила. А сосуд за­хватим? Ведь насмерть загонит, ведьма!

Борута бы никогда не посмел так бесцеремонно обой­тись с Дивой, но оглянулся, а в телеге вроде бы и в са­мом деле кикимора! Хохочет над академиками, щёлкает кнутом, потешается:

— Вы не кони вороные — мерины толстозадые!

К тому же Данила уже привык слушаться столичного целителя, в общем, сговорились, одновременно бросили оглобли. Они уткнулись в трясину, и Дива Никитична ку­барем полетела с телеги. И по инерции прямо мужикам под ноги! Тут они её схватили, да сразу и бросили: с рук кровь потекла! Все ладони изрезали в лохмотья! А кики­мора встала, отряхнулась и говорит:

— Экие вы глупцы! Привыкли Диву Никитичну ла­пать! А я не Драконина жена — я дева-недотрога!

Незадачливые лекари стоят, понурившись, пытаются кровь остановить — тщетно. Она же опять кнутом щёл­кает, сердится:

— Берите оглобли! Да не шалите более. Накатаюсь, по­лучите свой сосуд! Всякие знания заработать надо!

До самого рассвета катали они Диву Никитичну или кикимору, а может, ту и другую в одном лице: на Пижме иен нечистая сила на неё походила, потому как счита­лось, нельзя без вмешательства бесовщины так сохра­нить красоту и привлекательность. Академики уж го- тиы были взмолиться, попросить пощады, отказаться от всякой науки, ибо доведены были до полного изне­можения, но тут на острове, где Дор стоял, петухи зао­рали. Первый раз лекари оглянулись: вроде бы нет ки­киморы на телеге, один только бидончик стоит, однако в глазах всё плыло, туман густой, не разберёшь. Ког­да же во второй раз посмотрели, а и самой телеги нет! Академики просто бредут по болоту и руки так держат, словно оглобли тянут. Но позади, там, где след тележный кончился, бидончик стоит! Всё в тумане растаяло, толь­ко он, заветный, и уцелел!

Академики назад побежали, Шлопак схватил сосуд, открыл — полон парного молока, ещё тёплый на ощупь.

Первым он и приложился, да чуть не весь выпил! Боруте пришлось стучать ему и по плечам, и по голове, чтобы оставил немного.

Целитель наконец-то оторвался от бидончика, где было всего-то несколько глотков. Данила попробовал — в это тёплые, не успевшие загустеть после сепаратора сливки! Ещё коровой пахнут и по его гурманскому вку­су не самые добрые, от увядающего осеннего травостоя.