Дитя подвала

Алтайский край, г. Каменск

14 июля 1992 г.

К вечеру погода значительно ухудшилась, полностью опровергнув оптимистичные прогнозы синоптиков. Небо стремительно темнело, набухшие влагой тучи тяжело ворочались, как глыбы льда, влекомые течением, словно им было тесно там, наверху. Угрожающе нависнув над городом, они будто с нетерпением ждали некоего сигнала, и вскоре он был услышан. На востоке отчетливо прогрохотал первый раскат грома, сухо и хлестко, как отрывистая пулеметная очередь. Вслед за этим чернеющее небо на мгновенье вспыхнуло от кинжального росчерка молнии, и сразу же, как по команде, на Каменск обрушился сильнейший непроглядный ливень.

Несмотря на бушевавшую снаружи непогоду, в одноэтажном кирпичном доме было тепло и уютно. Правда, когда загремел гром, сидящий на полу в гостиной худенький мальчик непроизвольно вздрогнул. Впрочем, в следующую секунду он оправился и тут же метнулся к окну, плотно закрыв форточку. Крупные холодные капли дробью молотили по крыше, прозрачными стрелами нещадно иссекая оконное стекло, из-за чего очертания замершего снаружи мира поплыли, словно тающий воск. Несколько секунд ребенок стоял в полной неподвижности, молча глядя на сумрачно-плотную пелену дождя.

«Я все сделал правильно, и теперь у нас дома будет сухо, – подумал мальчик. – Ни одна капелька не попадет внутрь. И папа не будет меня ругать. Он похвалит меня».

Да. Так и должно быть – ведь он уже вполне самостоятельный. Можно сказать, почти что взрослый.

Постояв немного, паренек вернулся обратно и уселся на ковер. Можно продолжить игру.

Прямо перед ним по рельсам с тихим жужжанием неторопливо полз игрушечный паровозик. Он двигался все медленней и медленней и наконец затих. Мальчуган тут же взял паровозик в руки и, вставив в боковое отверстие игрушки железный ключик, принялся крутить его с сосредоточенным видом. Воспрянув духом, паровозик вновь послушно затарахтел по кругу.

В комнату, неслышно приоткрыв дверь, заглянула хрупкая темноволосая женщина. Ее лицо можно было бы назвать почти красивым, если бы не темные круги под глазами и неестественная бледность кожи.

– Артюня, я буду в ванной, – предупредила она, зевнув.

Мальчик кивнул, не отрывая глаз от мерно гудящего паровозика. Поджав губы, мама так же неслышно скрылась в коридоре.

«Интересно, собьет ли поезд человечка?» – неожиданно промелькнула у паренька мысль, и он, протянув руку, взял с платформы из красного пластика крошечную фигурку. Установил ее на рельсах и, затаив дыхание, принялся наблюдать за неуклонно приближающимся паровозиком. Спустя секунду произошло неминуемое столкновение, и человечек был опрокинут самым бесцеремонным образом. Но и сам игрушечный поезд, не выдержав удара, сошел с рельс и, перевернувшись, еще какое-то время бессмысленно жужжал, вхолостую вращая колесиками.

С губ мальчика сорвался разочарованный вздох.

«Наверное, если бы поезд был настоящий, то он ехал бы и дальше, – подумал он с досадой. – Он просто разрезал бы дядю пополам…»

– Я поставлю еще человечка, – неуверенно произнес он вслух, посмотрев на платформу, где замерло еще несколько «пассажиров». – Эээ… Тетю.

Его пальцы с обгрызенными ногтями уже тянулись к неуклюжей фигурке, которую можно было назвать «тетей» с большой натяжкой, как хлопнула входная дверь.

Мальчик оглянулся, его рука застыла в воздухе.

«Папа?»

В коридоре послышалась какая-то возня, сопровождаемая тихим насвистыванием, и спустя мгновение в комнате появился невысокий мужчина в милицейской форме. Верхняя часть фуражки и плечи серого кителя намокли от дождя.

Мальчик быстро поднялся, выдавив напряженную улыбку.

– Папа!

Положив фуражку на стул, мужчина протянул ребенку руку, и тот торопливо обхватил широкую ладонь отца. Мальчик поймал себя на мысли, что каждый раз, когда он обменивался с отцом рукопожатием, у него возникало ощущение, что вместо папиной руки ему незаметно подсовывают шершавую доску, твердую, сухую и занозистую.

«Ты должен жать руку, а не совать, как дохлую рыбу, – вспомнил он слова отца. – Именно жать, сжимать, крепко, понял? Так, чтобы у того, другого, пальцы хрустели. Чтобы тот, кто перед тобой, знал, что ты сильный, и уважал тебя».

Паренек изо всех сил напряг кисть, но пальцы папы почему-то не хрустели.

«Это потому, что папа сам очень сильный», – решил мальчик.

Отец улыбнулся краем рта.

– Привет, Арчи, – сказал он, прижимая сына к себе.

– Привет, папа, – послушно произнес мальчик. На мгновение он закрыл глаза, неосознанно вдыхая отцовский запах. От него пахло странно – свежим ливнем, одеколоном и кисловатым потом одновременно.

– Как настроение? – спросил отец.

– Хорошо.

– Мама на кухне?

Паренек закрутил головой.

– Она в ванной.

По загорелому, тронутому щетиной лицу отца скользнула тень удовлетворения.

– Ясно.

Они замолчали, и почти целую минуту в комнате витала тягостная пауза, нарушаемая лишь усиливающейся дробью дождя, который, похоже, все больше входил в раж. Казалось, ливень намеревался продолбить крышу насквозь, залив ледяным озером весь дом.

Отец неторопливо прошелся по ковру, скользнув равнодушным взглядом по железной дороге. Паровозик продолжал лежать у рельсов, словно подбитый зверек. Остановившись у окна, мужчина уперся костяшками пальцев в подоконник и некоторое время безмолвно глядел на беснующуюся снаружи непогоду.

– Как ты себя вел сегодня? – спросил он наконец, не поворачивая головы.

Мальчик спрятал руки за спиной, крепко сцепив пальцы, будто они могли выдать его волнение.

– Х… хорошо, – выдавил он.

– Это правда?

– Да, – поспешно ответил паренек. Пожалуй, даже слишком поспешно.

Отец развернулся, и он от неожиданности отпрянул.

– Артур, ты ведь знаешь, где я работаю, – мягко произнес папа. Неслышно ступая, он двинулся к сыну. – Знаешь ведь?

– Знаю, – тихо подтвердил мальчик. – В ми… – он запнулся, – в милиции.

Он не мог не заметить, что отец назвал его не Арчи, и не Артюней, как обращалась к нему мама, он назвал его полным именем. А это могло говорить только об одном – папа им недоволен.

Что-то случилось.

– Ты ведь не станешь мне врать? – вкрадчиво поинтересовался папа. – Родителям нельзя врать, я всегда учил тебя этому.

Глубокие, черные, как гудрон, глаза неотрывно смотрели на замершего ребенка, сверля его колючим взглядом.

– Я не вру, – пискнул Артур.