Чтение онлайн

Синяков как раз рассуждал, какой из трех залов ему выбрать (само собой, что шанс угадать составлял чуть больше тридцати трех процентов), когда над толпой пронесся истерический возглас:

– Сидоровича будут судить в главном зале!

Порядочная часть публики заголосила, проклиная этого самого Сидоровича непотребными словами, и, прихватив свободные стулья, устремилась в пеналообразный зал. Вскоре там установилась относительная тишина, лишь время от времени нарушаемая дружными воплями, вызывавшими у Синякова ассоциации с футбольным матчем. Правда, вместо «На мыло!» и «Шайбу!» кричали в основном «К стенке!». Кем бы ни был этот неизвестный Сидорович, завидовать ему не приходилось.

Теперь, когда шансы Синякова выросли сразу до пятидесяти процентов, он выбрал треугольный зал, импонировавший какой-то долей неофициальности. Государственный герб и портрет Воеводы, в других залах расположенные рядышком на одной стене, здесь взирали друг на друга в упор, словно в предчувствии конфликта.

Как ни странно, он угадал. Почти одновременно, но из разных дверей появились адвокат, молча кивнувший Синякову, и Димка, сопровождаемый многочисленным конвоем. Был он без ремня, зато застегнут на все пуговицы. Уже в клетке с него сняли наручники, которыми эту же клетку и заперли.

Сказать, что Синякову стало не по себе, значит, ничего не сказать. Видеть родного сына в клетке зала заседаний военного суда – зрелище не для слабонервных. Уж лучше терпеть козни злых духов в нижнем мире.

После команды «Встать!» и под аккомпанемент отодвигаемых стульев на свои места прошел состав суда – седой подполковник флегматичного вида и два перепуганных солдатика-заседателя, один из которых был явным монголоидом, а второй столь же явным олигофреном. Сбоку уселась секретарь – вчерашняя школьница, видимо, зарабатывающая здесь право на поступление в юридический институт вне конкурса.

Прокурор был назначен совсем другой, пожиже, в звании капитана. Единственное, что запомнилось Синякову, так это его красные, воспаленные глаза. Можно было подумать, что всю ночь напролет он рыдал над печальной участью тех, кого ему предстояло обвинять.

Но больше всего почему-то Синякова удивляла публика, заполнявшая зал. Он никак не мог взять в толк, что нужно здесь всем этим людям, явно видевшим Димку впервые – древним старухам, бабам колхозного вида с детьми на руках, элегантным, хотя и не накрашенным дамам, подросткам, которым в это время полагалось сидеть за партой, молчаливым работягам, так и не заступившим сегодня на смену. Объединяло их только одно – постное, даже мрачное выражение лиц. Лишь позже до Синякова дошло, что тут собрались не праздные зеваки, стремящиеся убить время, а родственники подсудимых, очередь которых еще не наступила.

Суд между тем начался. Шел он без спешки, но, как говорится, в темпе. Решение человеческой участи было поставлено здесь на поток, как в прифронтовом госпитале – резекция внутренних органов и ампутация членов.

Судья уточнил Димкины анкетные данные и пробубнил обвинительное заключение, из которого следовало, что рядовой Синяков Дмитрий Федорович беспричинно, на почве немотивированной личной неприязни нанес младшему сержанту Хомутову Анатолию Ивановичу телесные повреждения, признанные судебно-медицинской экспертизой как менее тяжкие, не вызвавшие стойкого расстройства здоровья. Все вышеперечисленные обстоятельства подтвержаются материалами дела, показаниями свидетелей и чистосердечным признанием обвиняемого.

– Ничего я не признавал, – негромко, но четко произнес Димка.

Адвокат тут же погрозил ему пальцем, а судья равнодушно сказал:

– Вам будет предоставлено слово, подсудимый.

Приступили к допросу проходящих по делу лиц. Самой драки, как выяснилось, никто не видел – ни командир роты, ни старшина, ни соседи Димки по койке (а конфликт якобы произошел именно возле нее). Удовлетворенный этим обстоятельством адвокат издали подмигнул Синякову.

Сам Хомутов, щуплый, беспокойный паренек, повадками похожий на цыганенка, успевшего поднатореть в попрошайничестве, но еще не успевший как следует освоить карманные кражи, был и сам не рад страстям, разгоревшимся возле его особы. Однако он твердо держался за показания, данные на предварительном следствии. Его служебная характеристика, зачитанная секретарем суда, была самой хвалебной.

Дошла наконец очередь и до Димки. Сидя в своей клетке на низкой лавочке, он не мог видеть отца, а теперь, встав, первым делом отыскал его взглядом. Синяков улыбнулся как можно более беззаботно и на пальцах продемонстрировал рогатый символ победы.

Ответы Димки на вопросы судьи вызвали у адвоката гримасу зубной боли. Видимо, они заранее оговорили их, а теперь подсудимый ломал все договоренности.

Димка прямо заявил, что младшего сержанта Хомутова ненавидит с первых дней службы как изверга и садиста. Причиной драки были издевательства, которым он, рядовой Синяков, подвергался на протяжении всего срока службы, а непосредственным поводом, переполнившим чашу терпения, явилась попытка Хомутова отобрать у него деньги, присланные матерью. О своем поступке он ничуть не сожалеет и просить прощения у пострадавшего, как советуют некоторые (при этом он покосился на адвоката), не собирается.

Ни у прокурора, ни у адвоката, ни тем более у заседателей дополнительных вопросов к посудимому не нашлось.

Перешли к прениям сторон. Красноглазый прокурор заявил, что версия подсудимого не нашла подтверждения у следствия, а внутренне непротиворечивые и последовательные показания потерпевшего, наоборот, не вызывают никаких сомнений. Пораспинавшись немного о социальной опасности данного вида преступлений, дискредитирующих армию в глазах общества, он, как и ожидалось, попросил назначить обвиняемому наказание в виде лишения свободы сроком на три года.

По идее, все теперь зависело от пронырливости, опыта и красноречия адвоката, однако Синяковым уже овладело нехорошее предчувствие. Да и какая в принципе разница – три года или два с половиной. Срок есть срок, хоть и говорят, что в дисциплинарном батальоне он таковым не считается.

Та часть речи адвоката, где он коснулся конкретных обстоятельств дела, длилась ровно пять минут – Синяков специально по часам засекал. Все остальное свелось к чтению Димкиной характеристики, не менее блестящей, чем у Хомутова, да голословным призывам проявить гуманность и снисходительность.

В пику обвинениям не было выдвинуто ни одного серьезного довода, ни единой казуистической версии, до которой так охочи адвокаты, фигурирующие в детективных фильмах. Более того, не оспаривалась даже явная бездоказательность преступления. А просьба ограничиться условной мерой наказания вызвала скептическую улыбку на суровых лицах конвоиров.

От последнего слова подсудимый категорически отказался и обошелся краткой фразой: «Я тебя еще достану, Хомут!»

Суд с непонятной торопливостью удалился на совещание. Димку увели в такой спешке, что Синяков не обменялся с ним даже парой фраз. Хорошо хоть, какая-то сердобольная бабка успела сунуть парню домашний кулич.