Диктатор
Шрифт:
— Однако ночью тут будет темно,— заметил Андрей.
— Здесь, к твоему сведению, будет светло как днем,— воскликнул отец.— Небо чистое, ветра нет, луна заменит нам люстру. А на всякий случай повесим на сучок вот этой березы «летучую мышь».
Лариса, как девчонка, запрыгала от восторга.
За полчаса до полуночи с двумя бутылками шампанского они вернулись к елке. Было очень тихо, таинственно, лишь из деревни доносился собачий брех. От крепкого морозца в лесу что-то поскрипывало, повизгивало.
— Самые точные часы у меня! — объявил Тимофей Евлампиевич.— Это же настоящий «Мозер»! — Он достал из внутреннего кармана небольшие круглые часы, матово блеснувшие перламутровой крышкой.— Я их сверял по радио!
Стоя у елки, они притихли, словно в ожидании чуда.
— Слушайте, друзья мои, бьют кремлевские куранты! — тоном кудесника возвестил Тимофей Евлампиевич. Он проворно освободил пробку шампанского, она гулко выстрелила. Быстро наполнил протянутые к нему бокалы.— Раз, два, три… Слушайте, слушайте! Семь, восемь, девять…— Он пристально смотрел на циферблат.— Десять, одиннадцать… Двенадцать! С Новым годом! — закричал он на весь лес, как мальчишка.
— С новым счастьем! — добавила Лариса.
— И чтобы все напасти нас миновали,— со значением произнес Андрей.
Так они и встретили здесь, в лесу, на окраине Старой Рузы, новый, 1930 год…
Через два дня Андрей и Лариса собрались возвращаться в Москву.
— Как пролетаю время! — сокрушалась Лариса.— Так бы всю жизнь и прожила здесь.
— А ты почаще вытаскивай этого шалопая из каменных джунглей,— сказал Тимофей Евлампиевич.— Буду рад видеть вас в любое время дня и ночи. Растеребили вы мою душу,— печально добавил он.
Собравшись, они по заведенному у русских людей обычаю присели на дорожку. И тут в дверь громко и настойчиво постучали. Тимофей Евлампиевич пошел открывать.
— Наверное, мои дружки,— бросил он на ходу.
Однако вернулся он с двумя рослыми мужчинами в коротких и добротных белых полушубках, обутых в бурки. Они стремительным цепким взглядом окинули Ларису и Андрея, стеллажи с книгами, как бы запечатлевая их навсегда.
— Товарищ Грач? Тимофей Евлампиевич? — осведомился один из них, брюнет с черными усиками и смуглыми щеками, которые не взял даже мороз.
— Я — Тимофей Евлампиевич. С кем имею честь?
Тот, кто спрашивал, выпростал из кармана какой-то документ и протянул ему.
— Понятно,— сказал Тимофей Евлампиевич.— Остается лишь выяснить, зачем я понадобился ОГПУ.
— Отвечать на вопросы предстоит вам,— непререкаемым тоном отрезал чекист.— А сейчас попрошу одеться. Поедете с нами.
— Куда? — не выдержал Андрей.
— А вас это и вовсе не касается,— оборвал его тот. Он не спускал с Ларисы восхищенных глаз.
— Мы тоже поедем,— настойчиво заявила Лариса.— Мы не отпустим его одного.
— Пустой номер,— широко улыбнулся чекист, и усики его нервно дернулись.— Прошу не волноваться. Мы везем его не в тюрьму и тем более не на эшафот.
— А куда? Мы должны знать! — не отступала Лариса.
Чекист загадочно ухмыльнулся и, подойдя вплотную к Ларисе, негромко сказал:
— Только вам могу открыть эту тайну.— Он нагнулся к ней и что-то прошептал ей на ухо.— Но учтите — никому ни слова!
Андрей заметил, что второй чекист, наблюдая за этой сценой, нахмурился, как бы выражая свое недовольство.
Тимофей Евлампиевич оделся и шагнул к чекисту:
— Какие вещи прикажете брать с собой?
— Никаких вещей!
— Тогда я готов,— с достоинством произнес Тимофей Евлампиевич. На вид он был совершенно спокоен.— До свиданья, родные мои! — обратился он к Андрею и Ларисе, стоявшим с поникшими головами.— Не горюйте, я скоро вернусь.
Он сказал им также, чтобы они не задерживались из-за него и ехали домой, пообещав, что, как только он освободится, непременно заедет к ним в Лялин переулок или хотя бы позвонит.
— Оставайтесь в доме,— сказал им чекист,— Проводы неуместны.
И чекисты вслед за Тимофеем Евлампиевичем скрылись за дверью.
Андрей бросился к окну, но стекла были намертво покрыты плотной изморозью.
— Что он тебе шепнул? — судорожно глотая слова, спросил он Ларису.
— Сказал, что везет Тимофея Евлампиевича к Сталину. Наверное, решил поиздеваться.
Андрей в отчаянии всплеснул руками:
— Я говорил, что он нас погубит! Хорош Новый год!
— Но они же не предъявили ордера на арест. И не обыскивали,— сказала Лариса, пытаясь ухватиться за те признаки, которые не предвещали большой беды.
— Это они всегда успеют! — стоял на своем Андрей,— Бедный отец!
Глава четвертая
Из всех времен года Сталину больше всего не нравилась зима. И не только потому, что он был южанином, родился в Грузии, щедро согретой солнцем, но и потому, что снег, морозы и вьюги возрождали в нем мрачные воспоминания о Туруханском крае, где он отбывал свою ссылку и где он еще не обладал главным, к чему стремился с юношеских лет,— властью, а был самым что ни на есть рядовым ссыльным. И потому даже подмосковная зима вовсе не с такими морозами, какие лютовали в Туруханском крае, еще с восемнадцатого века превратившегося в место политической ссылки, была так нелюбима Сталиным.
В часы раздумий он не скрывал своего раздражения тем обстоятельством, что родители его не придумали ничего лучшего, чем приурочить его день рождения не к майскому расцвету природы или к августовскому золотому урожаю, а к декабрю — одному из самых безрадостных и угрюмых месяцев зимы с его коротенькими, в клюв воробья, днями и длиннющими ночами, казавшимися бесконечными.
Даже новогодний праздник с его почти мифической торжественностью, безудержным весельем, с иллюзорными надеждами на то, что впереди, стоит лишь перешагнуть через полночь тридцать первого декабря, всех ждут счастье, здоровье, радости, удачи, сбывающиеся мечты и надежды,— даже эта признанная на всей планете дата не меняла отношения Сталина к зиме. Да и сам праздник Нового года воспринимался им как знак человеческого безумия и бесплодных фантазий.