Дикарь
Шрифт:
А Император гневлив.
И жену он любил искренне, иначе не позволил бы остановиться в благословенном городе магам. Жрец позволил себе тень улыбки: интересно, как станут маги оправдываться.
И успеют ли?
Император действительно гневлив.
Путь от храмового комплекса до дворца Верховный проделал в паланкине.
Слышались голоса плакальщиц. А ведь тоже хорошую плакальщицу пойди-ка найди. В храмах записываются едва ли не за год вперед. И никто-то не усматривает в том дурного.
Но то простые люди.
Звенели струны печальных арф, наполняя сердца болью. И никто-то не смел нарушить их песнь.
Император, облаченный в белые одежды, восседал на львином троне. Он показался вдруг ослабевшим, постаревшим и несчастным, как обыкновенный человек. Впрочем, Верховный быстро отогнал опасные мысли прочь и пал ниц, как требует ритуал.
— Встань, — раздался тихий шелестящий голос. — Подойди ко мне. Мне сегодня не нужен слуга, даже верный.
Император поднял золотую маску и вновь уронил её на колени.
— Она нашла покой, — сказал жрец тихо. И Советники, и слуги, и все-то, кто был в тронном зале, вперились взглядами в его спину.
Невиданное дело.
Неслыханное.
Но он поднялся. Сам. И преодолел тринадцать шагов, ведущих к ступеням трона, коих тоже было тринадцать. И никто-то из стражников, чьи лица тоже скрывали маски, не шелохнулся. Но Верховный не обманывался. Одно неловкое движение.
Один намек на…
Спина зачесалась от пота. А треклятый венец, кажется, слегка сполз на левый глаз. А ведь еще когда подумывал сделать его меньше, да побоялся. В храме тоже хватает болтунов, даже среди верных людей.
— Она давно попросила отпустить её, — Император подал руку, и Верховный бережно коснулся сухих пальцев. — Она давно умоляла отпустить, а я думал, что смогу. Сумею.
Вторая рука взлетела, взмахнула.
— Подите прочь, — велел Император. — Никто не понимает. Никто. Все только и думают о том, кто займет её место. И уже готовы притащить сюда своих дочерей, жен, да кого угодно, лишь бы… а я еще люблю её.
— Не сомневаюсь.
— Но тоже скажешь, что я должен думать об Империи?
— Не сегодня.
— Но скажешь? — произнес Император требовательно.
— Не сегодня, — повторил Верховный. — Сегодня её день. И не след портить его.
Сердце оборвалось. За подобные слова можно было и головы лишиться. Но нет. Ныне Императором владела искренняя печаль. И он склонил голову.
— Ты прав, друг мой.
— Я буду рядом.
И вовсе не потому, что того требует обычай и обряд. Нет. Просто иногда можно поступиться и обычаями, и обрядами, вспомнить, что когда-то давно, во времена былые, когда Император не был Императором, но лишь одним из дюжины наследников, он имел право на дружбу.
И пользовался им.
— Хорошо, — Император поднялся. И маска в виде золотой львиной морды накрыла его лицо. Он сделал вдох. Выдох.
Поправил пурпурный плащ, расшитый золотыми кедровыми шишками, и соступил с трона. Верховный отодвинулся на шаг, пропуская владыку мира.
И занял место за правым его плечом.
За ним и стоял.
Что на золоченой ладье, которую везли по улицам города вслед за ладьей, украшенной цветами и шелками. Серебряные цветы горели на солнце, как и драгоценные камни. Запряженная двумя дюжинами белых быков — а ведь чтобы собрать нужное количество ушло с полгода — та медленно катилась, позволяя всем горожанам проститься с той, что уносила с собой сердце Императора.
И люди собирались.
Плакали.
Бросали цветы. Кричали что-то. Что именно? Слова не долетали, да и сама чернь держалась на разумном расстоянии, отделенная вереницей воинов в алых плащах.
Уже после, за городом, в долине Ушедших, ладья остановилась.
Замолчали плакальщицы.
И жрицы, заметавшие следы оливковыми ветвями, поклонились солнцу. Настало время службы. И Верховный вынужден был покинуть своего Императора.
Он молился.
Давно уже не молился столь искренне, ибо женщина, ушедшая в обитель мертвых, была умна и красива. Мила. Воспитана. А еще умела сдерживать гнев того, кто прятал лицо за золотою маской. И казалось, что это лев, оживший, сотворенный богами на погибель тьме, вернулся в свои владения.
Казалось.
Нож легко вошел в мягкий живот первой жертвы, а рука привычно нащупала бьющееся сердце, чтобы выдрать его и бросить на поднос.
Еще раз.
И еще.
Привычно запахло кровью и дерьмом. И жрец подумал, что день и вправду затянется. Вереница пленных уходила куда-то вниз, солнце стояло высоко, а от ладьи несло ароматными маслами и гнилью, которую не способны были перебить благовония.
Бедная женщина. Слишком многих она не устраивала.
Последнее сердце он вырвал, когда алый камень Дворцовой башни начал тускнеть, а на землю легли сумерки. Руки слипались от крови. Мутило. И невыносимо хотелось пить. Жреца подхватили слуги, ибо у него не осталось сил даже на то, чтобы стоять.
Они же помогли спуститься.
Ладья давно исчезла, сокрывшись где-то в глубинах города Мертвых. И Верховный не знал, где именно обустроена усыпальница. К счастью. Те, кто знал, уйдут вслед за госпожой. Как и белоснежные быки с вызолоченными рогами, двенадцать кошек редкой бесшерстной породы, псы, лошади и служанки.
Плакальщицы опять же.
Плакальщиц было жаль. Обучить новых было непросто.
— Господин, — ему поднесли чашу, наполненную темным отваром. И жрец выпил до капли.
— Что Император?
— Велел открыть поминальный пир.
— Хорошо. Мне надо… — он оглядел себя и поморщился. Весь в крови. И отходить она будет тяжко. Но слуги бережно погрузили ослабевшее тело Верховного в горячий бассейн.
Терли.
Мазали.
Соскребали. Разминали, возвращая силы. И с каждой минутой крепло желание остаться здесь, в термах храма, но отсутствие Верховного на пиру не останется незамеченным. И не стоит гадать, как оно будет истолковано.
Поэтому, кряхтя и постанывая, жрец выбрался из купели.