Чтение онлайн

Жанетта поцеловала его, скорчила гримасу и сказала:

— Царапучий. Как напильник. Сейчас крем собью и сама тебя побрею.

— Не надо, — сказал он.

— Почему? — спросила она, направляясь за кремом в то самое. — Мне нравится тебя брить. А особенно нравится, какой ты после бритья красивенький.

Вернулась с баночкой средства для удаления волос.

— Сядь, я сама. И покуда я буду с этой скребучей проволокой воевать, можешь сидеть и воображать, что купаешься в моей любви.

— Жанетта, ты не поняла. Мне нельзя бриться. Я теперь “ламедник”, а “ламедникам” положено отращивать бороду.

Она так и замерла с баночкой в руке.

— Нельзя? Ты имеешь в виду, есть такой закон и тебя посадят в тюрьму, если ты побреешься?

— Нет, не совсем так, — сказал он. — Впередник ничего на сей счет не говорил и никаким законом носить бороду не обязывал. Но-о обычай у нас такой. И почетно, потому что только тем, кто носит “ламед”, дозволяется отращивать бороду.

— А что случится, если бороду отрастит не — “ламедник”?

— Не знаю, — сказал он скучным голосом. — Такого не бывает. Можешь быть совершенно уверена. Такое может прийти в голову только сумасшедшему извращенцу.

— Но борода тебя портит, — сказала она. — И царапает мне лицо. Будто я целуюсь с пружинным матрасом.

— Тогда одно из двух, — рассвирепел он. — Либо ты научишься целоваться с пружинным матрасом, либо вообще отвыкай от поцелуев. Потому что я должен отрастить бороду. Должен!

— А вот и не должен! — сказала она с вызовом. — Что толку быть “ламедником”, если тебе от этого свободы не прибыло, если опять приходится делать то, что обязан? Почему нельзя поступить против этого дурацкого обычая?

От ярости и от страха у Хэла все в голове перепуталось. Вдруг почудилось, что она хлопнет дверью и уйдет, продолжай он стоять на своем. А если уступить, то среди “ламедников” корабля он будет как белая ворона.

В результате обозвал Жанетту дурехой. Получил в ответ “дурака”. Поссорились. Полночи прошло, прежде чем она первая сделала шаг к примирению. А прежде чем окончательно выяснили, что любят друг друга, наступил рассвет.

Утром он побрился. Три дня на “Гаврииле” никто к нему не приставал, никаких замечаний не делал, а он маялся: чувствовал себя виноватым и ловил на себе косые взгляды (или воображал, что ловит). Наконец убедил себя: либо никто ничего не заметил, либо все слишком заняты, и разоряться по поводу Хэлова бритого подбородка ни у кого нет ни времени, ни желания. Даже начал подумывать, а нет ли других докук, связанных с ношением “ламеда”, которыми можно было бы точно так же, тишком-молчком, пренебречь на здоровье.

А на четвертое утро его вызвали в рабочий кабинет к Макнеффу.

Сандальфон сидел за столом, теребил себе бородищу. Воззрился на Хэла водянистыми очами и долго не отвечал на приветствие.

— Легко себе представить, Ярроу, что вы увлечены исследованиями в поле и обо всем прочем вам просто некогда думать, — сказал сандальфон. — Это укладывается в истиннизм. Нештатная обстановка, и все помыслы устремлены ко дню, когда мы перейдем к окончательному решению поставленной задачи.

Макнефф встал и принялся вышагивать перед Хэлом из угла в угол.

— Но в то же время вы обязаны помнить, что “ламед” на груди означает не только привилегии, но и ответственность.

— Буверняк, авва.

Макнефф на полном ходу остановился и нацелил Хэлу в грудь длинный костистый палец.

— Тогда почему не отращиваете бороду? — резко спросил он. И метнул свирепый взгляд.

Хэл почуял, что цепенеет, как во времена, когда в него, в малолетку, ах, Порнсен незабвенный, точно так же целился пальцем и таким же испепеляющим взглядом буравил. И ушла душа в пятки, будто Хэл Ярроу и вправду нашкодивший пацаненок.

— Я… я…

— Должно не только стремиться к получению “ламеда”, должно стремиться постоянно доказывать себе и окружающим свое право носить его. Безупречность и только безупречность помогает преуспеть в этом, беззаветное усилие блюсти свою безупречность!

— Извините, авва, — сказал Хэл дрогнувшим голосом. — Я прилагаю беззаветное усилие и блюду свою безупречность.

И с этими словами набрался смелости глянуть сандальфону в глаза, хотя, откуда набрался, и сам не знал. Смелости глянуть и смелости лгать наглейшим образом, лгать в присутствии безупречнейшего из безупречнейших, великого сандальфона! Он, Хэл, погрязший в еретической скверне!

— Однако не понял, что общего между моей безупречностью и тем, что брею бороду. Ни в “Талмуде Запада”, ни в каком-либо другом труде Впередиика нет ни слова об истиннизме или антиистиннизме касательно бороды.

— Вы мне будете рассказывать, что есть и чего нет в писаниях? — вспылил сандальфон.

— Разумеется, нет. Но при том я говорю правду, не так ли? Макнефф снова заходил по кабинету.

— Мы обязаны быть безупречны, обязаны. Даже малейшее послабление псевдобудущему, малейший отход от истиннизма способны опорочить нас. Да, Сигмен нигде и никогда не высказывался по поводу ношения бороды. Но давно распознано, что только истинно безупречный достоин отращивать бороду по примеру Впередника. И в знак своей истинной безупречности мы обязаны блюсти соответствующий внешний вид.

— Всем сердцем согласен, — сказал Хэл.

Дошло, что дрожит он только по старой привычке, будто стоит на вытяжку перед Порнсеном, а не перед архиуриелитом. А Порнсена нет, с Порнсеном покончено, его пепел развеян по ветру. Рукой самого Хэла развеян во время погребальной церемонии. Мысль об этом добавила Хэлу решимости.

— В штатной обстановке немедля отрастил бы, — сказал он. — Но нахожусь в поле и помимо исполнения прямых служебных обязанностей произвожу эффективный сбор агентурных данных. Обнаружилось, что наблюдаемые считают бороду омерзительной; как вам известно, у них нет растительности на лице. Им непонятно, почему мы отращивали бороды при том, что располагаем средствами для удаления волос. Им дурно в присутствии человека с бородой. Я не смог бы войти к ним в доверие, если бы отрастил бороду. Но как только мы перейдем к окончательному решению поставленной задачи, я немедленно отращу бороду.