Чтение онлайн

Возможно, я был наивен, но мне не верилось, что Стефан Пьянелли мог зайти так далеко, чтобы заставить нас открыться.

– Он, конечно, проныра, – согласился я. – Только мне трудно представить себе, что он способен строчить анонимки. Если б он нас в чем заподозрил, то сказал бы нам прямо в лоб. Меня другое беспокоит: он говорил про деньги, которые обнаружили в старом шкафчике для одежды.

– Ты это о чем?

Максим ничего об этом не знал, и я вкратце все ему рассказал: про то, как во время наводнения нашли сотню тысяч франков в спортивной сумке, а на ней обнаружили две пары отпечатков пальцев, при том что одни «пальчики» принадлежали Винке.

– Все дело в том, что деньги нашли в шкафчике, который тогда был моим.

Максим в легком недоумении нахмурился. И я принялся объяснять подробнее:

– До того, как моих предков назначили в Сент-Экз, я выпросил себе комнату и жил в ней все время, пока учился во втором классе.

– Помню-помню.

– Когда же родители получили назначение и служебное жилье, они попросили меня уступить ту самую комнату какому-нибудь другому ученику.

– И ты уступил?

– Да, только при условии, что этот малый никогда не будет пользоваться моим шкафчиком и не станет просить у меня ключ от него. Так что я оставил ключ у себя, хотя сам им почти не пользовался, и вот однажды, за несколько недель до своего исчезновения, Винка попросила у меня тот самый ключ.

– И не сказала, что собирается припрятать там денежки?

– Ну конечно! Эта история со шкафчиком совсем выпала у меня из головы. Я ничего не заподозрил, даже когда Винка пропала.

– И все же уму непостижимо, почему следы девчонки так и не нашли.

Опираясь на низенькую стенку сухой кладки, Максим вышел на солнце, приблизился ко мне и принялся изливать на меня заслуженные упреки, которых я ждал от него с самого утра.

– Никто на самом деле даже не знал, кто такая эта Винка.

– Да нет, все знали ее как раз очень хорошо. Она же была нашей подругой.

– Ее-то знали, а вот про нее саму ничего не знали, – не унимался он.

– Что конкретно ты имеешь в виду?

– Все говорит о том, что она была любовницей Алексиса Клемана: письма, которые ты нашел, фотографии, на которых они вдвоем… Помнишь фотку с предновогоднего бала, где она с него глаз не сводит?

– Ну и что?

– Что? Тогда почему спустя несколько дней она заявила, что этот тип ее изнасиловал?

– Думаешь, я тебе соврал?

– Нет, но…

– К чему ты клонишь?

– А что, если Винка жива? И что, если это она посылала нам те письма?

– Я думал об этом, – согласился я. – Но зачем ей все это?

– Чтобы отомстить. Потому что мы убили ее любовника.

Тут я вспылил:

– Черт возьми, Максим, она же боялась его! Клянусь тебе! Она сама мне это сказала: Это все Алексис… меня заставили. Я не хотела с ним спать.

– Она могла наговорить все что угодно. Ее тогда частенько видели под кайфом. Она глотала «кислоту» и всякое прочее дерьмо, что попадалось под руку.

Я пресек спор:

– Нет, она мне это даже повторила. Тот малый был насильник.

Максим изменился в лице. Какое-то время он рассеянно смотрел на озеро, потом снова перевел взгляд на меня.

– Ты же говорил, что она была тогда беременна?

– Да, именно так она мне и сказала, и это были не пустые слова.

– Если это так и если она родила, ее ребенку сегодня должно быть двадцать пять лет. Значит, у ее сына или дочери вполне могло возникнуть желание отомстить за своего отца.

Это предположение я сразу отбросил. Такое, впрочем, было возможно, хотя в самой идее, как мне показалось, было больше романтики, чем здравого смысла. Подобный поворот годился больше для детективного романа, о чем я так прямо и сказал Максиму, но нисколько его не убедил. Вслед за тем я решил переключиться на другую тему, которая, как мне казалось, была поважнее, если иметь в виду ближайшие несколько часов.

– Должен сказать тебе еще кое-что, Макс. В начале 2016 года, прилетев рекламировать свою новую книжку, я сцепился в Руасси с офицером-пограничником. Этот болван потехи ради унижал какого-то транссексуала, называя его «месье». Дело зашло так далеко, что меня даже задержали на несколько часов и…

– Сняли отпечатки пальцев! – догадался он.

– Да, и теперь я значусь у них в картотеке, так что мы не успеем все уладить. Как только найдут тело и железный прут, а на нем обнаружат хоть один отпечаток, тут же всплывет мое имя – меня арестуют и станут допрашивать.

– И что это меняет?

Я признался, что все решил прошлой ночью на борту самолета:

– Я тебя не сдам. Ни тебя, ни твоего отца. Все возьму на себя. Скажу, что я один убил Клемана и попросил Ахмеда, чтобы он помог мне надежно спрятать тело.

– Тебе ни в жизнь не поверят. Да и зачем это тебе? К чему такие жертвы?

– У меня нет ни детей, ни жены – никакой личной жизни. Мне нечего терять.

– Нет, это чушь какая-то! – бросил он, моргая.

Под глазами у него темнели круги, лицо было помятое, как будто он не спал двое суток. Мое решение не только не успокоило его, а, напротив, всполошило еще больше. И, признаться, мне было понятно почему.

– Полицейские уже кое-что пронюхали, Тома. Точно говорю. И отмазать меня ты не сможешь. Вчера вечером мне звонили из комиссариата Антиба. Это был сам окружной полицейский комиссар Венсан Дебрюин, и он…

– Дебрюин? Его зовут, как бывшего прокурора?

– Да, это его сын.

Это была не самая приятная новость. В девяностые правительство Жоспена назначило Ивана Дебрюина прокурором Республики при суде большой инстанции в Ницце с твердым намерением покончить со всякого рода аферистами, заполонившими Лазурный Берег. Иван Грозный – ему это прозвище пришлось по душе – торжественно прибыл на побережье в образе эдакого белого рыцаря. И проработал на своем посту больше пятнадцати лет, безжалостно сражаясь с масонскими сетями и некоторыми представителями избранного общества. Магистрат лишь недавно принял его отставку, к вящему облегчению некоторых. Сказать по чести, многие в здешних краях ненавидели Дебрюина и его коллегу Далла Чезу [58] , однако даже враги уважали его за упорство. Так вот, если сынок унаследовал «достоинства» папаши, нам предстояло иметь дело с ловким полицейским, питающим неприязнь к избранному обществу и всем, кто близко или отдаленно имел к оному отношение.