Чтение онлайн

Мистер Дамсон чиркнул спичкой и поджег бенгальские огни; каждый расцветился шапкой золотистых искр, которые с шипением летели во все стороны. Памела сжала его руку; он положил руку Тот на плечо, и все трое написали на ночном небе свои желания. Желания на миг оставили в небе сверкающий след, а потом исчезли.

Папа рассказывал, что лебеди женятся на всю жизнь. Он сказал, если один из лебедей улетает, другой умирает от разрыва сердца.

На прошлой неделе на канал приплыла лебедиха. Совершенно одна. Она целовала свое отражение в воде. Я бросила ей хлеб, но она все целовала, и целовала, и целовала свое отражение. Даже не заметила меня.

В программе «Волшебный мир животных» лебедиха говорила, что у нее двадцать пять тысяч перьев, что ее муж-лебедь называется «лебедь-самец», а она, лебедиха, — «самка». Маленькие лебедята рождаются серыми, потом коричневеют, а потом белеют. Щипаться они не умеют, зато могут одним ударом крыла сломать тебе ногу или руку.

Я знаю, что на самом деле за лебедиху говорит актриса — я не совсем дура. И вот она прокрякала, что лебеди НЕ ЖЕНЯТСЯ НА ВСЮ ЖИЗНЬ. Она сказала, это ЗАБЛУЖДЕНИЕ и что у них может быть много мужей и жен. Иногда целых четыре.

Мой папа — лебедь, дерьмовый, вонючий лебедь-врун с плоскими оранжевыми лапами и задницей в тине. Надеюсь, он проглотит своим большим толстым клювом рыболовную леску с грузилом и отравится свинцом. Надеюсь, королева съест его на рождественский ужин!

Незваный гость

Тот загибала складки на розовой бумажной салфетке, как показывала мама, и закручивала бумагу проволокой. Она посмотрела на маму, которая сидела напротив. Всякий раз, как их взгляды встречались, мама улыбалась какой-то кукольной улыбкой. Так улыбается Джек-в-коробочке. Вот улыбка есть, и вот ее уже нет.

Дверь в столовую была открыта. В окна гостиной виден только желтый полуразвалившийся микроавтобус мистера О’Фланнери на стоянке возле общественного центра-клуба. Она слышала, как дядя Эрни сказал, что сегодня О’Фланнери угощают всех соседей по случаю рождественской вечеринки. А еще дядя Эрни сказал, что поспорил, мол, Шон О’Фланнери еще до девяти вечера пропьет все общественные деньги и рухнет на пол. Тот любила дядю Эрни. Они вечно смешили друг друга.

— Шевелись, — велела мама. — Нам надо сделать еще тридцать штук, а потом я пойду накрывать столы. — Она придвинула к ней еще пачку салфеток, взяла одну из сделанных Тот и разгладила каждую складку так, что они раскрылись, как лепестки. Потом нажала красным ногтем на все складочки и слегка распушила каждый слой — один за другим. Не прошло и минуты, как на ее ладони расцвела розовая бумажная гвоздика.

Тот надорвала целлофановую обертку, вынула стопку из четырех салфеток и начала загибать складки. Загнуть. Перевернуть. Загнуть. Перевернуть. Загнуть.

— Мама!

— Что?

— В этом году к нам придет Санта-Клаус?

— С чего ты вдруг стала верить в Санту? — Мама потянулась за очередной салфеточной заготовкой.

— Я подумала… раз папы с нами больше нет, может, Санта принесет нам подарки вместо него? — Тот закрутила уголок салфетки куском проволоки.

Мама плеснула в блюдце лужицу алой краски.

— Подарки будут. Не знаю точно какие, но будут. Только тебе надо вести себя хорошо еще две недели.

Тот продолжала загибать на салфетках складки.

В гостиной дядя Эрни развешивал рождественские украшения. Из углов свисали переплетенные сине-серебряные гирлянды; они сходились на люстре в центре. Тот смотрела, как он осторожно балансирует на старой деревянной стремянке, прислоненной к стене у камина. Он пел и разговаривал сам с собой — все одновременно.

— Я мечтаю… — ну вот, еще разок закрутить… о белом Рождестве!

Тот смотрела, как дядя Эрни слезает со стремянки. С плеча у него свисал серебряный дождик, а в руке он сжимал два старых бабушкиных бумажных китайских фонарика.

Мама легонько постучала по столу.

— Иди сюда, мечтатель! Сворачивай салфетки! — Она окунула концы лепестков бумажного цветка в блюдце с краской. Бумажные лепестки окрасились в ярко-алый цвет.

— А где Дороти? — спросила Тот. — Почему она не помогает?

Лилли О’Фланнери до смерти надоело возиться с умственно неполноценным братишкой. Он не только где-то посеял свои лучшие брюки, но еще и ухитрился надеть куртку наизнанку. Мама сказала, если они хотят пойти на праздник, Лилли придется за ним проследить. У нее и так дел по горло с угощением.

Лилли усадила братишку на край кровати и попыталась стянуть с него куртку. Симус ерзал и улыбался своей щербатой улыбкой.

— Смино-о-о-о! Смино-о-о-о! — хихикал он.

— Это совсем не смешно, Симус О’Фланнери, и перестань крутить руками!

Когда он смеялся, изо рта всегда вылетала слюна; вот и сейчас большая капля упала на рукав его куртки.

— Посмотри, что ты наделал, придурок несчастный! — воскликнула Лилли, вытирая ему руку о покрывало. Он перестал смеяться и захныкал; большие, пустые глаза наполнились слезами.

— Господи, приехали, — сказала она, когда он зарылся в ее подушки, как маленький грызун.

Хныканье перешло в вой сирены. Она схватила его за костлявые плечики и усадила на кровати.

— Все хорошо, цыпленок, — прошептала она ему на ухо. — Лилли не хотела тебя обидеть. Плохая Лилли! — Она взяла перышко, выпавшее из старой наволочки. — Смотри, Симус! Перышко! Волшебное перо! — Она отдала брату скрученное коричневое перышко.

Он сначала приложил его к губам, а потом к кончику носа. Улыбнулся и стал щекотать себе ухо.

— Пер-ро, — выговорил он. — Пер-ро. — Он улыбнулся и дал ей стянуть с себя куртку, вывернуть и снова надеть.

— Ты нашла его брюки? — крикнула снизу мать.

— Господи, дай мне хоть минуту!

— Будешь нахальничать, я тебе всыплю по заднице! НАЙДИ ЕГО БРЮКИ! И еще, Лилли…

— Что?

— Не забудь захватить ту коробку со стаканами для сидра. Я их не унесу, а машину забрал твой отец.

— Ладно.

— И еще…

— Ну что?!

— Проследи, чтобы братья были чистые и аккуратные, когда поведешь их на праздник. И сама смотри, чтобы вырез был не слишком глубокий…