Девственница
Шрифт:
И вот после бессонной ночи я вставала еще до зари и принималась за работу. С помощью Парри, Эскама и моих новобранцев ни одно письмо не оставалось без ответа, ни один сторонник — без ласкового приема. Однако, несмотря на все мои занятия, дни тянулись неделями, недели — месяцами, все было готово и все же приходилось ждать.
Одно событие нарушило течение этого странного времени, когда Кэт и Парри, Эскам и мастер Парри, и все остальные, и я смотрели друг на друга, затаив дыхание от пробуждения и до того часа, когда догорали последние свечи. Хотя Филипп отверг все отчаянные просьбы Марии вернуться в Англию, он не желал проститься с королевством так же легко, как распрощался с женой. В последнюю неделю Марииной жизни Англию, Хэтфилд и меня посетил нежданный гость.
Как мне припомнилась наша первая встреча — тогда он стоял рядом с Филиппом и переводил его слова. Теперь он был важен, в оливково-зеленой мантии из трехслойного бархата, в превосходно скроенных парчовых рейтузах. По-прежнему при нем был молодой адъютант с той же ехидной, скользкой усмешкой на устах. Я приняла его сразу по приезде и порадовалась своей новой значительности — теперь он является ко мне!
— Сеньор посол де Ферия, добро пожаловать в мой дом.
Я чуть не прибавила «и в мое королевство», но сейчас было не время шутить.
— Мой повелитель приветствует вас, миледи, — начал он важно, — король желает вам здравствовать! Он через меня предлагает вам всяческую помощь, пока не сможет прибыть сам и лично вас поддержать.
Я наградила его такой же фальшивой улыбкой.
— Прошу вас передать вашему повелителю: когда нам понадобится его помощь и совет, мы о них попросим!
Ферия задохнулся и побелел. Я ликовала. Я буду здесь королевой. Я, я буду править, без Филиппа, без чьей-либо помощи — только Сесила!
Каждый день превратился в пытку, все ждали смерти Марии. Я молила Бога не длить ее мучений, а тем более моих. Через Сесила я попросила совет не посылать ко мне, пока все не определится окончательно — пока я не смогу увидеть кольцо с ее пальца — с ее мертвой руки — на своей ладони.
Ноябрь быстро убывал. Как-то в полночь пришла весть — ее привез самый доверенный человек Трокмортона: «Королева совсем плоха — она не протянет эту ночь».
Я не сомкнула глаз, я молилась в одиночестве все самые холодные предутренние часы. Едва забрезжил рассвет, вышла из дома и двинулась по парку к воротам, остановилась под старым раскидистым дубом — символом самой Англии. Отсюда я увижу гонцов в ту минуту, как они свернут с большой дороги.
Я ждала несколько часов, но что такое часы по сравнению с двадцатью пятью годами непрерывного ожидания. Наконец они появились, четверо моих лордов, и поспешили ко мне. Я прислонилась к дубу, чтобы почерпнуть от него сил, мне стало трудно дышать. Первый из лордов опустился на колени:
— Ваше Величество, согласны ли вы принять трон и скипетр Англии?
На его ладони лежало Мариино — английское — теперь мое! — кольцо! Я не могла этого осознать.
— О, милорды, милорды… Слезы хлынули ручьем, я тоже опустилась на колени.
— Благодарение Богу! — зазвенел мой голос. — Ибо это Господне дело, чудо, которому мы все свидетели!
Крики отдавались в моих ушах:
— Королева умерла! Да здравствует королева!
Королева…
Королева…
Королева…
Королева Елизавета!
Елизавета — королева!
ПОСЛЕСЛОВИЕ К МОЕЙ ВТОРОЙ КНИГЕ
Королева…
Не незаконнорожденная, не сирота, не «маленькая шлюха», но королева, настоящая королева, королева Англии.
Это был восторг, чистый восторг, волна неземного блаженства. А вслед за ней — тот прилив горячей крови, который пробудили во мне лорд Серрей и лорд Сеймур, зов крови, пробуждаемый в женщине мужчиной. Но не ими — другим, более близким, более дорогим, более пугающим.
Моим отцом.
Так ли было и с ним, когда после стольких лет безвестности он тоже стал первым человеком королевства?
Говорят, когда Генриха провозглашали королем, в Вестминстерском аббатстве от криков только что не ломались балки. Генрих стал королем — избранником Божьим и народным.
Будут ли так же приветствовать меня?
А почему бы нет? Ведь я восторжествовала, как восторжествовал он, после множества невзгод и лишений. Я уцелела, несмотря на ненависть сестры Марии, несмотря на интриги ее мужа-испанца. Я стала королевой, хотя Генрих объявил меня ублюдком, и Папа, и епископы, да и даже Эдуард!
И в эту секунду я от всей души поклялась: «С этой минуты всякий назвавший меня ублюдком, незаконнорожденной, умрет!» И вот я дожила до того дня, когда мой обет исполнился: единственный человек, посмевший бросить мне в лицо это обвинение, умрет, как я поклялась в день моего восшествия.
Значит, больше не ублюдок.
Но девственница — и об этом стоит подумать. Этот титул я так просто на свалку не выброшу. Когда я думала о Марии, о своей матери, о трех Екатеринах — женах моего отца, не говоря уже о бесчисленных других женщинах, я понимала, что сказать ада» у алтаря значит навеки сказать «нет» прочим моим желаниям.
А выйти замуж — значит рожать, о, как меня это пугало…
Ладно, оставим страхи на будущее. Ведь я победила прошлое, победила отца, перешагнула через него и все его мрачное наследие. И все же я понимала — если б не он, не было бы и моего настоящего — я обязана ему этим и еще многим!
Теперь я могла это признать. От него я взяла свой рост, внешность, здоровье, способности к музыке, танцам, верховой езде, способность действовать. От него мое нетерпение, любовь к знаниям, да и любовь ко всяким забавам, даже к его любимой…