Чтение онлайн

— Она бы взбесилась, узнай, где я был сегодня ночью.

— Почему? — спрашиваешь ты. — Она ушла от тебя, бросила тебя, какое ей дело?

Он кивает. Смотрит в окно, стучит указательным пальцем по тонированному стеклу. Звук получается немного жестяной.

— И все же она бы разозлилась, — произносит он.

Затем смотрит на тебя и добавляет:

— Особенно на тебя. Дружище, она бы смешала тебя с грязью.

— Я знаю, — говоришь ты. — Я знаю.

А затем:

— А куда вы дели собаку?

А что, если мы ничего такого не делаем? Что, если у нас нет возможности или времени, или мы слишком честны, чтобы лгать своим женам, или мы слишком себя контролируем, чтобы удовлетворять свои собственные желания за счет других, за счет этих девочек или их родителей? Что тогда?

Тогда мы идем и покупаем себе мотоцикл. А к нему покупаем черную кожаную куртку. Затем мы продаем весь свой антиквариат и покупаем дорогую мебель какого-то финского дизайнера, начинаем слушать музыку более популярную (у кого?), чем та, к которой мы привыкли, которая уже устарела полгода назад. Затем мы начинаем коллекционировать дорогие комиксы. Затем мы потихоньку начинаем дурачить других людей, но так, чтобы они ничего не заметили. Ничего такого, что могло бы заставить их постоянно завидовать нам, что могло бы заставить их думать о нас — посторонних для них людях — через день или неделю как о «том счастливом ублюдке», что могло бы заставить их днем позже наброситься на своих жен или подружек по поводу чего-то, что в других обстоятельствах они бы могли стерпеть. Ничего такого, что могло бы заставить женщин постарше смотреть на нас — посторонних для них людей — скорее с яростью, чем с изумление или сожалением. Ничего такого, о чем можно сказать с чрезвычайным удовольствием:

— Смейтесь, сколько хотите, возможно, я валяю дурака. Возможно, это недостойно меня, ниже меня. Возможно, я должен быть умнее. Но это того стоит. Потому что когда я прихожу вечером домой, я трахаю ее столько, сколько хочу, эту девочку, эту легкомысленное, юное создание.

Ты будешь стоять на берегу реки, где играл ребенком, где распивал спиртное подростком. Ты будешь стоять там со своей дочерью и пристально глядеть на воду, на другой берег. Она будет настаивать на губной помаде и серьгах, но по-прежнему будет держать тебя за руку, когда холодно, а иногда даже когда и не холодно.

— Па-а-ап, — захнычет она, — что мы здесь делаем? Холодно же.

— Не понимаю, — ответишь ты, — на той стороны реки раньше была фабрика. Полуразрушенная, заброшенная фабрика. По ней можно было рыскать часами. Там было столько разных станков. Никто не знал, что это была за фабрика, но именно поэтому она так пленяла. Это было действительно клевое место, где можно было околачиваться без всякого дела.

— Пап, — скажет она с испепеляющим взглядом, взглядом, который ты не заметишь, глядя через реку на новый яхт-клуб, — пап, никто больше не говорит «околачиваться»… и никого больше не волнует, как все было раньше.

Когда мы покорились? Когда мы, несмотря на наш гнев, сняли наши щиты?

И когда наши возможности испортили нас? И как победа разлагает нас? Как нечто такое, что нельзя потрогать, нельзя увидеть или даже хотя бы охарактеризовать, приносит столько разрушения, делает нас такими несчастными?

Почему мы стали такими уродами?

Мне хотелось бы поблагодарить Марка Рудмана, Лорен Фишман и моего редактора, Джуди Клейн. Без них эта книга никогда бы не вышла. Дэн Дегнан, Джим Хигдон, Джеймс Тирни, Кэрол Мэйсо, Мередит Стейнбах и Боб Кувер тоже оказали неоценимую помощь. Я выражаю свою признательность Клер Смит и Саре Бернс за их доброжелательные ответы на все мои вопросы, а Стиву Ламонту — за его беспристрастный взгляд. Спасибо также Нику Миллзу и Эдварду Бэрону Терку за то, что они вдохновляли меня. И наконец, я, разумеется, должен поблагодарить Алфреда и Дженис за их поддержку и веру в меня на протяжении всех этих лет.

Хотя все правила грамматики, орфографии и пунктуации давно установлены, в своей книге я хотел поставить эксперимент по выходу за эти пределы. Например, пунктуация в «Девочках» подчиняется скорее ритму текста, чем грамматике, а использование заглавных букв отражает скорее значение слов, чем обычные типографские правила. Поэтому все «ошибки» в этом роде совершенно умышленны.