Чтение онлайн

Бабушка просила маму отдать меня учиться в Киев. Там школа лучше. Есть даже с языком и музыкальная есть. А мама сказала: «Не обязательно каждому язык, и пианины тоже не для нас». А у меня слух, музыкальный слух, понимаете? Я песни хорошо играю. Я вам могу сыграть любую, какую схочете — про лебедя, или танго «Золотой цветок», или пластинку Эдиты Пьехи.

Надя задумалась, будто решая, что ей спеть. Вера Алексеевна кивнула официантке, положила на столик деньги.

— Идем, Надюша, пора. Ты мне споешь как-нибудь на берегу…

Они пошли не спеша, и девочка, взяв Веру Алексеевну за руку, продолжала:

— …а мама мне не велела к бабушке ходить, даже отодрала. Бабушка приходила, просила маму. Плакала. А мама скричала: «Если девчонка вам нужна, пускай ваш сын женится!» Бабушка собралась и уехала. Она мне бумажку оставила с адресом, сказала, учись, будешь мне письма писать. А мама нашла ту бумажку и порвала.

— И ей не жалко было бабушку?

— Не, она на нее плохо говорила. Но тут вдруг папа приехал: мириться. Он хитрый: сам мирился, а сам только думал, как меня к бабушке увезти.

Мама меня дала — на недельку. А я там жила и жила, может, и целый месяц. Все помню, уже большая была. У них квартира в старом доме. У бабушки есть пианина… не, рояль. Она на ней играть умеет и песни подбирать, мы с ней пели всякие. Все у них там большое — окна, двери, диван. Альбом есть с золотыми пряжками, а в нем фоты разные: бабушки, дедушки — он уже умер, папы, тети Веры, еще когда они были дошкольники. Бабушка сличала меня с папиной фотой и сказала, что я — вылитый папа, Он красивый…

Вера Алексеевна взглянула на девочку, увидела тонкие черты, прямой носик и подумала, что со временем она будет хороша.

— Раз я не спала долго и слышала: тетя Вера, бабушка и папа говорили в соседней комнате. Про меня говорили. Бабушка сказала, что я непременно погибну, если буду жить с мамой, Как вы думаете — я погибну?

Девочка заглянула в глаза учительницы.

— Зачем тебе погибать, девочка? — сказала испуганно Вера Алексеевна и сжала маленькую, липкую от сладостей руку. — Ты старайся, учись, устраивай свою жизнь получше.

— Нет, бабушка сказала, все равно погибну. Подрасту и непременно погибну… — с каким-то удовольствием повторила девочка.

«Боже мой, как неосторожны взрослые», — подумала учительница.

— …может, бабушка думала — утону в море? А тетя Вера оказала бабушке: «Значит, Владислав — это мой папа — должен жениться». Тогда бабушка скричала тете Вере: «Он же пропадет!» А тетя Вера скричала папе: «Владя, чего ты молчишь, скажи что-нибудь!» А папа все молчал и молчал. Мне захотелось спать, и я заснула.

А наутро мама прикатила. С таким скандалом, просто ужас! Кричала, что они обманщики, что меня папа выкрал, что она их на суде засудит. А тетя Вера обратно кричала на маму: сама виновата, зачем, старая, связалась с мальчишкой. Бабушка просила их не ругаться, потом заплакала, за ней и мама. Я испугалась, тоже заревела. А папа молчал, ничего не говорил, даже на гадкие слова не отвечал маме, а потом как хлопнет дверью, аж дом встряхнуло, и ушел. А мы, наревевшись, сели чай пить из самовару, потом бабушка нас проводила на вокзал, и мы уехали.

Учительница и девочка шли некоторое время молча.

Вера Алексеевна размышляла о том, как бездумно люди запутывают жизнь, страдают сами, заставляют страдать других, ни в чем не повинных.

Надвигался вечер. По дорожкам бродили отдыхающие, все больше — пары, Скрипела под ногами мелкая галька, слышались приглушенные голоса, взлетел легким фейерверком женский смех.

Вера Алексеевна взглянула на притихшую Надю: загрустила, должно быть?

Вдруг девочка воскликнула с какой-то веселой злостью:

— А, нехай они все провалятся! Не больно-то они нам нужны.

Вера Алексеевна вздрогнула от неожиданности, хотела сказать «не надо так», но только вздохнула.

Они подошли к двум каменным обелискам, обозначавшим въезд в санаторный парк.

— Иди домой, Надюша, — учительница ласково погладила ее по плечу, — Уже восьмой час, мама тебя будет искать. Завтра увидимся на берегу, хорошо? Приходи…

— Ага, до завтра! — Надя скинула туфли и, подхватив их, побежала, мелькая босыми ногами, к белым домикам в отдаленье.

В эту ночь Вера Алексеевна не могла заснуть. Рассказ девочки растревожил ее. Пошли мысли о неблагополучных детях, зачатых случайно, рожденных бездумно. Потом память выплеснула свое горькое, она была бездетна, собирались с мужем усыновить ребенка, не решились. Время шло, она работала с детьми, хватало ей радостей и горестей, последних было больше. Теперь уж, конечно, поздно. И нечего вспоминать прошлое, надо спать. Девочку жалко — такая милая девочка.

Промаявшись часа три, Вера Алексеевна поднялась и пошла к медсестре просить снотворное. Сегодня дежурит толстушка Лидочка, она даст. Но сестринская комната была пуста. Громко тикали часы на белом шкафчике, показывая половину второго. Настольная лампа освещала раскрытый журнал с записью врачебных назначений и брошенную на нем ручку. Подождав несколько минут, Вера Алексеевна решила спуститься этажом ниже. Там, в мужском отделении, тоже есть сестринский пункт.

Здесь дежурная сестра была на месте. Она сидела, склонившись над журналом, переписывая в него что-то с маленьких листков. Лицо ее было скрыто пышной челкой ярко-рыжего цвета, выпущенной из-под косынки.

— Сестричка, — сказала Вера Алексеевна расслабленным голосом, — наша Лида куда-то ушла, а я никак не засну, дайте мне, пожалуйста, снотворное.

Сестра подняла голову, и учительница увидела лицо с нарумяненными скулами и густо накрашенным большим ртом. Женщина была немолода и некрасива.