Девочка с персиками
Шрифт:
Пауль был как обычно под градусом. Он стоял возле высокого столика для пьющих пунш в окружении своих друзей-подонков – югослава
Марио и еще двух каких-то обторчанных обсосов.
– Как дела в Бургтеатре? Вас видели по телевизору. Как Клавдия
Хам-Хам? – Пауль издал чавкающие звуки и сделал непристойный жест, красноречиво символизирующий орально-половой акт. – Вы там ее уже все натянули?
Подонки гадко загыкали.
– Пока что она нас натягивает, – грустно сказал я. – Запретила нам несколько перформансов. Вообще – это пиздец какой-то, с ней абсолютно невозможно работать, она ебанутая!
– Но вам заплатили?
– Да, заплатили.
– Ну, так какие тогда проблемы? Давай, угости нас пуншем! Слушай, ты должен проставиться, ведь это я тебя с ней свел!
– Хорошо. Сейчас куплю всем но стакану.
– Эй, мистер Гадаски! – завопил Пауль, хлопая по плечу Тима.
–
Хау ар ю? Что нового в Лондоне?
С Гадаски Пауль познакомился в Лондоне, когда приезжал для сбора фильмов молодых британских режиссеров, которые затем показывал в
Вене на мероприятии, где я познакомился с Клавдией. Вернее, их познакомил я. Мы встретились, чтобы пойти на вернисаж немецкого галериста Майера в респектабельном районе Майфэр. Вернее, мы изначально собирались в другую галерею, но туда не пустили Пауля, поскольку там был дресс-код, и пускали не всех, а только тех, кто одет прилично. Пауль был одет в поебаные джинсы и рваную куртку, поэтому его не пустили.
Мы с Гадаски решили его не бросать и, наспех выпив по пару бокалов шампанского, забрали ждущего на улице Пауля и двинулись дальше, в надежде найти еще какой-нибудь вернисаж, куда нас пустят.
И буквально через пару сотен метров мы наткнулись на галерею, в которой в клубах сигаретного дыма клубился народ. Причем нард был странный – одни были одеты прилично, другие в поебаные джинсы и рваные куртки. Так примерно на фити-фифти.
Это была галерея Майера. Нас туда пропустили. На стенах висели черно-белые фотографии уличных люков и парковых решеток – типичные претенциозные выебоны начинающих фотографов. Почему все новички принимаются фотографировать люки, решетки и кирпичи? Потому что больше ничто не приходит в голову.
Мы взяли по стакану вина и тут на нас наехала камера Би-Би-Си.
Какой-то мелкий уебок в рэперских штанах и кепке "Пармалат", надетой козырьком на затылок, сунул нам под нос поролоновый член микрофона.
– Что вы можете сказать об этих работах?
– Фантастика, – сказал Гадаски. – Мне очень нравится. Я даже подумываю над тем, чтобы купить одну или две, только еще не выбрал, какие.
Я понял, что он гонит понты. Гадаски любил выпендреться.
– А что скажете вы? – уебок, уже потеряв интерес к Гадаски, перебросился на меня.
– Я даже не знаю, чьи это фотографии, – признался я. – Мы просто шли мимо и увидели, что здесь наливают. Зашли, чтобы на шару выпить.
Ведь современное искусство вторично по отношению к фуршету. Разве на так?
Мой ответ уебку явно понравился, он громко заржал и скорчил рожу в камеру.
– Это фотографии вон той девушки, – он кивнул в сторону высокой бабенки в высоких сапогах на высокой платформе. – Она подруга гитариста группы "Uriah Heep".
Он сделал экивок в другую сторону на окруженного толпой чувака.
– Теперь все понятно, – кивнул головой я. – Приятно, когда на художницу приятно посмотреть. Пока, мы идем смотреть на художницу!
Камера отъехала дальше. Я оглянулся в поисках Гадаски, но он куда-то слился. Мы с Паулем еще наебнули вина. Мы нашли его через какое-то время в дальнем углу уютно устроившимся на диванчике, что-то втирающим двум похожим друг на друга бабам. Женщины посмеивались. Одна была еще совсем молоденькая, а другая явно ее мамой. Это были дочь и жена Майера. Две холеные аппетитные пизденки.
Гадаски прямо весь истекал слюной, не зная, на кого же ему нацелить свой хуй, поскольку ему явно нравилась и та и другая.
– Ар ю ситерс? – плотоядно спросил он, пытаясь обнять их обеих.
– Какой негодяй, – польщено сказала мать, выворачиваясь из объятий Гадаски и уводя с собой дочь. – Сори, нам надо заниматься гостями!
Югослав Марио учился в Академии и был гомом. Они с Паулем вместе снимали квартиру. У Пауля была подруга – хорошенькая чешская девушка
Анна, но, похоже, иногда он все же поябывал Марио, поскольку Анна не давала ему, когда он был слишком пьян, а значит, довольно часто. В
Академии училось пару десятков югославской золотой молодежи, которая кучковалась вокруг Марио. Это были дети состоятельных родителей, им не надо было зарабатывать деньги на жизнь, а только тратить. Весьма гнилая, ущербная публика. Многие из них под влиянием Марио становились гомами, потому что Марио внушал им, что это модно и что без этого карьеры в искусстве не сделать. Отчасти он был прав.
Мы выпили пунша.
– А где наш друг Будилов? – поинтересовался Пауль.
– Сегодня уехал.
– Жаль.
Повторять все снова не хотелось, но ничего другого не оставалось.
Мы поплелись на Шварценгбергплац, где нас уже ждал Ив.
– Надо решать, как мы отпразднуем Миллениум, – сказал он.
– Вариант с виллой во Франции меня вполне устраивает, – сказал я.
– Можно будет выехать из Вены числа 20-ого декабря.
– Я бы тоже к вам подъехал, но только попозже, уже к самому
Новому Году, – сказал Гадаски. – Поеду из Лондона.
– Отлично, – обрадовался Ив. – Три распиздяя на одной вилле! Уху!
– А далеко там до Монте-Карло? – забеспокоился вдруг Гадаски.
– Зачем тебе Монте-Карло? В Бандоле тоже есть казино.
– Ну, в Монте-Карло-то казино, наверное, покруче!
– Хуйня! Неужели тебе не хватает казино в Лондоне?
– Хватало бы, если б нас с Толстым отовсюду не повыперали!
– Не надо было считать карты и мухлевать!
– Ни хуя себе, не надо было считать карты! А как же тогда выиграть?
– В казино ходят не для того чтобы выиграть, а чтобы проиграть и снять стресс, отвлечься. Это развлечение для денежных мешков, а не для нищих. Представляешь – ты новый русский, олигарх какой-нибудь, у тебя миллионы, миллиарды и тебе все прет и прет и прет по жизни в деньгах. А ты думаешь – ну ни хуя себе, неужели невозможно проиграть? Идешь играешь и проигрываешь тысяч пять или десять баксов за вечер. И думаешь – во, бля, ничто человеческое мне чуждо. Жалеешь себя и так далее. Это же психотерапия для наворишей. Неужели не ясно.