Девочка с персиками
Шрифт:
– А где он возьмет деньги?
– Деньги ему будет давать мой папа!
– Ну, тогда больше вопросов нет – Мира будет согласна!
Тут Карин наконец-то пришлось заткнуться, потому что внизу под бурные аплодисменты к узкой лекторской конторке величественно подошел Ник Кейв.
Все затаили дыхание. Усиленные мощными динамиками, грянули первые слова. Это была исповедь. Откровенная и страшная. Папа Ника Кейва был учителем средней школы в маленьком провинциальном австралийском городке и при этом набожным католиком. Мама Ника Кейва до поры до времени жила в кочевавшем по округе племени аборигенов-охотников.
Мама Ника Кейва пришла к папе Ника Кейва с просьбой научить ее читать буквы, принеся с собой в подарок копченый хвост кенгуру.
Процесс обучения повлек за собой параллельные процессы, в результате которых и родился Ник Кейв.
Папа Ника Кейва страшно бухал и нещадно лупил маму Ника Кейва, а заодно и самого маленького Ника Кейва, при этом всегда оставаясь набожным католиком. Папа Ника Кейва умер от виски. Дядя Ника Кейва тоже умер от виски. Дедушка Ника Кейва тоже умер от виски. Мама Ника
Кейва умерла от побоев. Ник Кейв остался круглым сиротой.
Стоявшая рядом со мной Карин Франк зарыдала. Ее некрасивое лицо стало от этого еще гаже, из носа вместе со всхлипами полезли густые желтые сопли. Воспользовавшись моментом, я нырнул в толпу и там затерялся.
О том, что из Сибири вернулся Гейгер, я услышал на улице. Это было на Брунненмаркте. Я шел завтракать в ресторан "Кент", проснувшись после какой-то затянувшейся вечеринки уже во второй половине дня.
– Владимир! – окликнул меня Гейгер, покупавший у турка уцененные перезрелые помидоры.
– Гюнтер! Ты уже вернулся? А где Леночка?
– Она дома.
Гейгер жил неподалеку на Антонигассе.
– Этой осенью "Винцайле" исполняется 10 лет. Я договорился о презентации в Литературхаузе. Это очень престижное место. Нам дают деньги. Надо срочно составлять программу. Ты будешь участвовать?
Гейгер поправил на голове черный пиратский платок и улыбнулся.
– Буду, – сказал я.
Мы купили литровую бутылку вина, и пошли к нему домой. Там его ждала жена Леночка и ее дочь Леночка. Странно, неужели на свете мало женских имен!
Маленькая Леночка играла на флейте-сопранке. Большая курила.
Мы выпили по стакану вина и составили план действий. Гейгер был не на шутку встревожен – на мероприятие должен был прийти главный литературный шеф Австрии доктор Унхер. Доктор Унхер хотел воочию послушать Голую Поэзию, о которой уже читал в "Винцайле".
– Владимир, ты сможешь снять трусы перед доктором Унхером? Он меня лично об этом просил. Я вчера весь вечер пробовал до тебя дозвониться, но тебя не было дома, а сегодня вот на улице встретил,
– умоляюще промямлил Гейгер.
– Конечно, – согласился я, не ломаясь. – Я с удовольствием сниму трусы перед доктором Унхером, но только на публике, а не у него в кабинете! А еще я готов показать свою жопу канцлеру и президенту – по одной половинке каждому и заодно забить хуй на всю вашу ебаную австрийскую литературу!
– Ладно, – покладисто сказал Гейгер. – Выступи, пожалуйста, в
Литературхаузе, а потом, если хочешь, можешь уйти из "Винцайле"!
– Ну, уж нет, – решительно заявил я. – Если я выступлю в
Литературхаузе, то из "Винцайле" потом уже ни за что не уйду!
– Разумеется, – безропотно согласился Лысый Пират, наливая нам остатки вина в стаканы и подобострастно протягивая мне помидор.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Поэзия родилась голой. Падение Бургтеатра.
Некоторые рождаются в рубашках, другие под счастливой звездой.
Я же родился голым и при этом в страшном тоталитарном государстве, безжалостно пожиравшем миллионы людей. Многие мои родственники были им пожраны.
Я тоже был рожден в качестве пищи – маленьким незаметным зернышком. Шансов выжить у меня практически не было. Я провел жуткое тяжелое детство и еще более ужасную юность. Нас сознательно лишали радости и любых возможностей. У нас не было даже шанса из этого государства бежать. Только когда водителем адской машины, на замедленной скорости мчащейся в никуда, стал старый еврей – Леонид
Ильич Брежнев, он великодушно позволил всем евреям эту машину покинуть. Он спасал Свой Народ, а сам оставался. Моя бабушка была еврейка, но она боялась в этом признаться. Поэтому я никуда не уехал. Я наблюдал, как разбивается моя судьба, но ничего не мог с этим поделать.
Я сочинял стихи, но нигде не мог их напечатать. Я даже нигде не мог почитать их на публике, хотя это были очень хорошие стихи. Тогда я начал читать их нелегально. В пионерском лагере "Прибой" под
Зеленогорском, куда меня отправляли на лето, я нашел себя в
Ленинской комнате, полутемном прохладном помещении, густо увешанном пропагандистскими плакатами и знаменами. Я приглашал туда девочек и читал им свои вирши голым. Впоследствии вместе с приятелем – пионером Артемом, в то время я уже был комсомольцем.
Мы зазывали юных Лолит поодиночке и парами, а затем раздевались, утверждая, что настоящие поэты должны читать стихи голыми, как то делали древние греки. Школьный учебник античной истории, который взял с собой в лагерь Артем, младший меня на несколько лет, в связи с осенней переэкзаменовкой по предмету, приходил нам на помощь. В качестве доказательства мы раскрывали его на затрепанной странице с фотографией древнегреческой статуи голого Аполлона из Эрмитажа, которую и без того знала любая девчонка старше пятого класса. Это была самая известная и любимая всеми фотография во всей школьной программе. Настоящие поэты должны быть голыми! И это никто не оспаривал. Посмотреть на юных Аполлонов и послушать их незатейливые поэмы шли даже зрелые красавицы из старших отрядов.