Девочка на цепи
Шрифт:
Она бросила на стол два звена.
– Подруга… – покачала головой Маша. – Когда меня все травили, ты тоже отвернулась от меня. Стыдно общаться было? А мне так не хватало твоей поддержки! Я потеряла мать, потом эта гадина свела в могилу моего отца, – она показала рукой на Варвару.
– Да не слушайте ее! – уже умоляла Варвара.
Маша, не обращая внимания, продолжала:
– Ты тоже отвернулась, подруга, когда эта стая улюлюкала, когда кричали «болонка на цепи», а вот это ничтожество (кивок в сторону Хлопухина) становился на четвереньки и гавкал… Не знаю, как я тогда не покончила с собой…
– Маша, прости, бога ради, дураком был… – заныл Хлопухин.
– Дураком и остался… Я перестала ходить в школу. Варвара ничего не знала. Она вообще ничего не знала. Была занята собой и своими делишками. Я уходила на другой конец города, бродила по улочкам. И однажды какая-то сила остановила меня перед храмом. Я вошла, там никого не было… И тихая благодать как-то сразу успокоила меня, очистила душу… Я не заметила, как ко мне подошел священник. Он спросил меня: почему юное создание не в храме познания? Я сказала, что не хочу ходить в школу, потому что в классе моем одни уроды… В общем, рассказала все про свою несчастную жизнь… Священник выслушал меня, дал мне три свечи, чтобы две поставила за упокой мамы и папы, а третью за свое здравие… Он долго говорил со мной, и до сих пор помню его слова: величайший грех – лишить себя жизни. А на прощание перекрестил и сказал: «Иди, дочь моя, в школу. И помни: кто был последним – станут первыми». В этот же день я случайно, а может, и нет, встретилась на улице с Сережей. Разговорились, вспомнили съемки. И я расплакалась. – Огарев смущенно опустил голову. – Говорит, что ж ты мне раньше не сказала? Они у меня все на карачках ползать будут. А Сережка крутой, одиннадцатый класс, каратист, его все боялись. На следующее утро Сережка меня за руку в класс привел. Все очумели. В шестой класс – крутой Серега. Одиннадцатиклассник! И Сережка им всем говорит: «Это моя сестра. Кто хоть раз тявкнет на нее – пасть порву!» И вся эта трусливая свора, однокласснички, меня сразу зауважали. Чуть ли не полюбили.
– Маша, мы все тебя любим! – вдруг всхлипнула Варвара. – Особенно я!
– Клянусь аллахом, ты мне как дочь! – воздел руки к небесам Курбан.
И случилось чудо: все наперебой стали изъясняться в любви к Маше.
– Машенька, – запела железная Самобрехова. – Если б ты знала, как я исстрадалась, когда снимали эту страшную сцену! Ты же для меня была как дочь!
– И для меня! – не стал отставать Грош-Ценаев. – Даже больше, чем для тебя, Самобрехова. Мне все это написать пришлось! Все через сердце пропустить! Мое израненное писательское сердце!
Гриша Хлопухин бухнулся на карачки.
Маша оторопела:
– Только не гавкай!
– Прости меня, Маша…
– Машенька, мы так тебя любим! – пропищала Оля.
– А я вас – не люблю! – обведя презрительным взглядом присутствующих, ответила Маша. – Пошли, Сереж!
Они вышли, не закрыв за собой массивную дверь уголовного розыска.
– Все свободны! – громко произнес Белозеров.
Алиев и Шпонка встали и было направились к двери.
– А вы куда? – остановил Белозеров. – Вам придется посидеть.
Сожители медленно сели…
А Машу и Сергея в этот день видели в самом романтичном месте города – на «Мостике влюбленных», над излучиной озера, в самом дальнем углу парка.
Сережа достал два последних звена цепочки:
– Осталось два колечка…
– Которые ты получил от меня в целях конспирации! – Маша подняла пальчик вверх.
– Прощайте, – сказал Сергей и бросил их в воду. – А это – тебе и мне взамен.
Он достал бархатную коробочку, открыл, а там – два обручальных кольца.
– Сережка, ты – чудо!
Маша бросается ему на шею, и влюбленные, конечно, сливаются в поцелуе.
…Не правда ли, красивый финал?