Чтение онлайн

— Пишите меня. С вами врозь никак жить не хочется. И все сарафаны жертвую на общую жизнь. Сарафанов у меня, почитай, не меньше полста, да шубы, да обуви. Справная я была невеста.

— Сарафаны нам нужны позарез, — ответил Анныч. — Видишь, люди живут без крова, а скоро осень, — заморозки. Нам дом надо строить, семей на восемь для первого случая. Приходи в воскресенье, вместе к свекру сходим.

В воскресенье утром Марья вышла на крыльцо умываться. Небо было, как ситец. Отец сидел на нижней ступеньке, вытряхивал из лаптей землю. Заметив дочь, спросил:

— Это взаправду ты в общую жизнь записалась? Чудеса! Посмешищем буду на старости лет.

— Нет, тятенька, это уж вы оставьте. Мне жить, мне и выбирать... Не весь век из чужих рук глядеть.

Отец даже выронил трубку изо рта от удивления:

— Большевичка! — грустно поник головой. — Сказано в писании: «Кто щадит младенца, тот губит его...» А что мне поделать? Бог оставил нас.

— Бога, тятя, люди выдумали от испуга.

Одевшись, она прошла мимо него и нырнула в переулок.

У реки суетились люди, втыкая ольховые вехи и кольями измеряя болото вплоть до мельницы. Другие в болоте прорывали канавы. Звонили к обедне. У рощи под студеными ключами угасали последние клочья тумана.

Марья подошла к мужикам в то время, когда они, потные, вдосталь уставшие, сидели на кочках и курили. Дядя Петя, улыбаясь, закричал навстречу Марье:

— Половину уже перемеряли... Пятнадцать десятин одной кочковины. — Он хлопнул фуражкой о кочку, присел на корточки, из лаптей его текла вода, жирная и ржавая. Какая ширина задарма киснет! А мы ее осушим — вот тебе и артельные луга. Разводи скотину сколько хочешь.

Подходили и рассаживались около мужики из погорельцев. Они устало лезли в карман за табаком, глядели вдоль реки, где стояла мельница Канашева.

В девятнадцатом году здесь баррикадировались зеленые [93] . Их брали бомбами. Зеленые, прячась в подполье, стреляли из охотничьих дробовиков. Отряд по борьбе с дезертирством был мал, и командир, разорвав плотину, затопил строение — лишь после этого сдались осажденные.

Командиром был сын Анныча — его потом повесили зеленые. Леса идут к Тамбову, тут растили легенды о чудесах отца Серафима, тут обожествили плутоватого мужика, торговца лыками — Кузьму. Кузька — мордовский бог — прославлен книгами, они хранятся в Нижегородском музее.

— Примите во внимание, — объяснял Анныч, указывая на мельницу, — мелет круглые сутки, заменяет двадцать ветрянок. Шутка сказать. Отсудим мы ее у кулака. Вот вам — первое предприятие коллективного хозяйства... Первые, далеко не робкие шаги... Еще шире развернем инициативу, поверьте мне...

Пошли осматривать мельницу, которая стояла теперь на артельной земле.

Скупо утрамбованная плотина ползла, обнажая углубление запруды, и вода окольно стекала на луг, как в половодье. Омут полнел от дождей и не протекал. На малахитовой воде островами лежала тина, над нею воздух тучнел от застойных испарений и гомозилась мошкара.

Плотники делали новые стропила. Мельничий двор перестраивали. Ворота были прорублены с двух сторон и такой ширины, что в них легко можно было разъехаться двум телегам. Под крышей двора сбоку воздвигался дом-сторожка для зимы. Мельничные колеса и шестерни делались заново, обломки старых, прогнивших ковшей валялись в куче с прочим хламом. От плотины к мельнице был расчищен новый водяной рукав, глубже и емче прежнего.

Острое тяпанье топоров разносилось по бору, и оттуда шло неустанное эхо. По всему было видно, что дело тут затевается добротно и надолго.

Подошли мужики. Плотник всадил топор в перекладину.

— Гляди, — закричал плотник, — красный командир эксплуататору строит. Никак не думал,

— Вот что, головушка, — сказал дядя Петя, подмигнув, — покрепче строй! И моя копейка тут не ущербнет. Смекнул? Все наше будет.

— Магарыч с тебя, Анныч, — не слушая дядю Петю, говорил плотник. — Тихо свою линию гнешь! Когда будешь в артель набирать?

— Набираем помаленьку. Погоревших да бедноты семей сорок набралось. Кончишь здесь, нам жилье будешь возводить. Отпущены лесные материалы, и деньжата тоже наклевываются.

Мужики оглядывали мельницу как хозяева, щупали степенно и долго рассматривали. Верха жерновов, затонувших в земле, любовно гладили ладонями, кулаками пробовали крепость зубцов расколоченных шестерен, ударяли кольями по сгнившим ковшам громадных колес, сваленных в воду и обросших лишаями, — взбухшее от воды дерево сминалось как капуста.

— Да, — говорили мужики. — Необходим капитальный ремонт.

Артельщики пошли на плотину и выдернули доски перемычки. Вода огромной тяжестью вала грохнулась в омут и вся запруда задвигалась. заходила вместе с тиной, устремляясь к прорыву. Вода ревела, клубилась, пенилась в омуте. Колеса остановились.

На шум вышел Ванька-Слюнтяй, рубаха в тенетах, на ногах старые валенки, не брит, глаза красные. Поглядев на мужиков, на клокочущий водопад, он закричал:

— Что такое? Разбой средь белого дня?

— Мы проводим осушение болот, и временно надо спустить воду, — сказал Анныч, — иначе из болот вода не пойдет в реку, она до краев полна...

— Мошенники, — сказал он.

С криком выбежал из сторожки с берданкой в руке Яшка-работник и выстрелил:

— Застрелю, разойдись, золотая рота! — кричал он, думая напугать людей. Но никто даже не двинулся.

Приблизясь к толпе артельщиков, вооруженных заступами и мотыгами, Яшка вдруг осекся и попросил покурить. Мужики притворились, что просьбы его не услышали.

Яшка отошел и сел на обрез бревна рядом с Ванькой.

— Эх, жисть-жестянка... Уйду в члены профсоюза, — сказал Ванька. — Кабы тятя здесь был, он бы им показал, где раки зимуют. У него в волости заручка.

— Самоуправство, — сказал Яшка, — за это Советская власть не помилует.

— Так что же ты смотришь? Ты — сам бедняк, сам — Советская власть. Бедняк, а Советской власти боишься. Трусоват. А еще называешься председатель нашей мукомольной артели. Дерьмо ты, а не председатель... Вот кто ты. Ты за деньги тятьке служишь... Почему тебя в партию не принимают? Тятя тебе говорил, что если бы ты был в партии и ему было бы лучше.