Девчонки с нашего двора
Шрифт:
Нам было по девять лет, и Люся приходила как бы ко мне, но в детском уголке задерживалась редко. Ее не интересовали ни настольные игры, ни книги, ни мой аквариум. Она любила вязать и шить, а я не любила. У нас не было общих точек, и она шла к моей маме, хлопотавшей на кухне. Мама родила меня в девятнадцать лет, а Люсю ее мама родила в сорок четыре года, и мою маму Люся не воспринимала как женщину другого поколения, годящуюся ей в матери. Они болтали, как подруги. Из кухни доносился Люськин смех — со взвизгиваниями — она рассказывала что-то обо мне, какие-то нелепости и говорила, как она моей маме чисто по-женски, по-дружески сочувствует. И в классе, стоило мне как-то проштрафиться, она вскакивала с места:
— Я ведь могу пойти и рассказать все твоей матери!
Не знаю, ходила ли она к кому-то еще. Она чувствовала себя взрослей всех нас и не знала, что делать среди малышни. Если учитель распекал кого-то за плохое поведение и лень, она неизменно подключалась и говорила с места громко, театрально:
— Бессовестный!
Все начинали хохотать, учитель застывал, опешив.
Она бледнела и выскакивала из класса.
Зато потом она отыгрывалась во дворе.
Впрочем, там все, как будто, за что-то отыгрывались.
У Таньки первой началось то, что так будоражило воображение Люськи и Вали Мельник. Началось, по всем канонам медицины, очень рано. Впрочем, позже я узнала, что для таких детей вообще типично преждевременное развитие. Природа как бы неудачно пытается возместить им то, что недодала.
О том, что у Таньки началось, все узнали сразу — по пятнам на юбке. Ее окружили на крыльце.
— Надо мыться, — сказала Валя Мельник. — Ты почему не моешься?
Танька металась, пытаясь вырваться из круга. Ее не выпускали. Мы смеялись.
— Вот речка! Ныряй! — крикнул кто-то в кругу.
Может быть. Танька поверила, что рядом течет река? Или в ней вдруг проснулся стыд, как в обычной девочке? Никто про это не смог бы рассказать. Только мы и моргнуть не успели — она полетела с крыльца головой вниз. Она лежала на асфальте не двигаясь. Что-то удержало нас от последней подлости — мы не бросились врассыпную. Мы стояли и смотрели на нее. Подошел какой-то человек, спросил, где она живет. Мы показали ему, он отнес Таньку домой.
Вечером вышла Зина, Танькина сестра. У Тани было много братьев и сестер. Все они были похожи, и Зину тоже когда-то перевели из нашей школы в другую, вспомогательную. Но она удержалась там и после даже поступила в швейное училище.
— Где Таня? — спрашивали мы у нее.
— Дома. Спит.
— Спит?
— Ну да. Дяденька принес ее, спрашивает: «Куда положить?» Мама говорит: «В кроватку. Пускай спит». Дяденька тогда стал на маму кричать, а мама говорит: «Иди, иди отсюда, хулиган. Не шуми, у меня дочка спит».
— И она целый день… спит?
— Ну да. Мама говорит, как хорошо, когда она спит. Тихо.
На следующий день Таня гуляла во дворе как ни в чем не бывало. Не знаю, повредился ли ее рассудок еще сильнее от удара об асфальт. Этого было не понять.
Моя мама случайно увидела Таню, когда шла с работы.
— Это девочка из нашего дома? Ты знаешь, где она живет? — спрашивала мама, роясь в платяном шкафу.
На пол летели мои колготки, платья, юбки. Таня была меньше меня ростом, но куда как плотнее, и мы с мамой прикидывали, вертя в руках то и это: налезет на нее? Нет?
Я позвонила в Танину дверь, сунула кому-то вещи, и убежала. Через час к нам явился Эдик, Танин брат. Я открыла, он бросил в меня ворохом вещей. Сказал одно слово:
— Дерьмо!
— Что, Эдик? — переспросила я.
— Мама сказала: «Верни обратно это дерьмо!»
Моя мама была в полной растерянности, поскольку если бы она не отдала все вещи разом в Танькину семью — со временем раздарила бы подругам для их дочек. И мне случалось донашивать за кем-то.
Позже я поняла, что у бедняков бывает особого рода гордость. Мы все были примерно равны. А Танька и ее родня были перед нами бедняками. У Таньки на балконе всегда сушились детские одежки, забывшие свой цвет, размер — нельзя было сказать, где чье. Впрочем, в большой семье, кажется, и не думали, где чье — носили, кто что захватит.
И сейчас на Танькином балконе всегда висит какая-нибудь старая одежда — и я знаю, что Танькино семейство никуда не делось из нашего двора, все там же. Кажется, в нем даже прибавилось народа.
Я устроила старшего сына в свою же школу — и мне приходится теперь провожать его. Мы выходим из троллейбуса и бежим наискосок через мой бывший двор. И я думаю, что так, как в детстве, скучно не бывает больше никогда.
На бегу я смотрю на окна. Вон те — бывшие Люсины. Кто там сейчас живет? Вот окна Вали Мельник — если она не переехала никуда. Валя работает учителем. Ладно еще, не в нашей школе, и я не сталкиваюсь там с ней. Однажды Валя выступала по телевидению. Наверное, она считается хорошим учителем. Она говорила, как важно вовремя суметь воспитать в детях доброту. Я слушала ее и думала: «Кому еще об этом говорить? Девочкам из нашего двора только и остается, что всю жизнь воспитывать во всех направо и налево доброту!»
Я стала журналисткой. Мне казалось, что эта профессия сродни писательской. Разные люди будут читать твои книги и стараться понять, что ты хотела сказать в них. И как все сказанное связано с тобой и твоей жизнью. Кого еще, кроме писателя, старается понять столько народа?
На самом деле гораздо чаще я вижу людей, которым надо, чтоб я поняла их. К нам в газету часто приходят люди со своими проблемами. С чужими — реже, но тоже бывает. Однажды пришла Софья Ивановна, пенсионерка. Она просила помочь ей куда-нибудь устроить маленькую девочку, соседку — так, чтобы за девочкой начали ухаживать, кормить ее. А то она подходит во дворе ко всем подряд и просит:
— Супчика — дай!
Я записала адрес. И что-то екнуло во мне. Любые адреса могут запоминаться, а после, став ненужными, стираться начисто. Но эта улица и номер дома будут сидеть в моей памяти всю жизнь. Сколько раз в школе и в детском саду повторяли: «Запомните свой адрес на всю жизнь!»
Девочку зовут Дашей. Танькина племянница. У Таньки и у самой есть дети. Все они живут в разных детских домах и ничего не знают о маме и друг о друге. Недавно Таньке сделали аборт на большом сроке. Добрая Софья Ивановна рассказывала мне, как добивалась этого аборта через местный женсовет. У Таньки ведь был огромный живот. На этом сроке дети, случается, рождаются живыми. Таньке специально делали что-то, чтобы ребенок не родился живым.