Детство
Шрифт:
– Схороню свою мордовку - тоже пойду в училище, поклонюсь учителю в ножки, чтобы взял меня. Выучусь - в садовники наймусь к архиерею, а то к самому царю!..
Весною мордовку, вместе со стариком, сборщиком на построение храма, и бутылкой водки, придавило упавшей на них поленницей дров; женщину отвезли в больницу, а солидный Чурка сказал Вяхирю:
– Айда ко мне жить, мамка моя выучит тебя грамоте...
И через малое время Вяхирь, высоко задирая голову, читал вывески:
– Балакейная лавка...
Чурка поправлял его:
– Бакалейная, кикимора!
– Я вижу, да перескакивают буквовки.
– Буковки!
– Они прыгают - рады, что читают их!
Он очень смешил и удивлял всех нас своей любовью к деревьям, травам.
Слобода, разбросанная по песку, была скудна растительностью; лишь кое-где, по дворам, одиноко торчали бедные ветлы, кривые кусты бузины, да под забором робко прятались серые сухие былинки; если кто-нибудь из нас садился на них - Вяхирь сердито ворчал:
– Ну, на что траву мнёте? Сели бы мимо, на песок, не всё ли равно вам?
При нём неловко было сломать сучок ветлы, сорвать цветущую ветку бузины или срезать прут ивняка на берегу Оки - он всегда удивлялся, вздёрнув плечи и разводя руками:
– Что вы всё ломаете? Вот уж черти!
И всем было стыдно от его удивления.
По субботам мы устраивали весёлую забаву,- готовились к ней всю неделю, собирая по улицам стоптанные лапти, складывая их в укромных углах. Вечером, в субботу, когда с Сибирской пристани шли домой ватаги крючников-татар, мы, заняв позиции, где-нибудь на перекрёстке, начинали швырять в татар лаптями. Сначала это раздражало их, они бегали за нами, ругались, но скоро начали сами увлекаться игрою и уже зная, что их ждёт, являлись на поле сражения тоже вооружёнными множеством лаптей, мало того подсмотрев, куда мы прячем боевой материал, они не однажды обкрадывали нас,- мы жаловались им:
– Это - не игра!
Тогда они делили лапти, отдавая нам половину, и - начинался бой. Обыкновенно они выстраивались на открытом месте, мы с визгом носились вокруг их, швыряя лаптями, они тоже выли и оглушительно хохотали, когда кто-нибудь из нас на бегу зарывался головою в песок, сбитый лаптем, ловко брошенным под ноги.
Игра горела долго, иногда вплоть до темноты, собиралось мещанство, выглядывало из-за углов и ворчало, порядка ради. ВорОнами летали по воздуху серые, пыльные лапти, иногда кому-нибудь из нас сильно доставалось, но удовольствие было выше боли и обиды.
Татаре горячились не меньше нас; часто, кончив бой, мы шли с ними в артель, там они кормили нас сладкой кониной, каким-то особенным варевом из овощей, после ужина пили густой кирпичный чай со сдобными орешками из сладкого теста. Нам нравились эти огромные люди, на подбор - силачи, в них было что-то детское, очень понятное,- меня особенно поражала их незлобивость, непоколебимое добродушие и внимательное, серьёзное отношение друг ко другу.
Все они превосходно смеялись, до слёз захлёбываясь смехом, а один из них - касимовец, с изломанным носом, мужик сказочной силы: он снёс однажды с баржи далеко на берег колокол в двадцать семь пудов веса,- он, смеясь, выл и кричал:
– Вву, вву! Слова - трава, а слова - мелка деньга, а золотой монета слова-та!
Однажды он посадил Вяхиря на ладонь себе, поднял его высоко и сказал:
– Вот где живи, небеснай!
В ненастные дни мы собирались у Язя, на кладбище, в сторожке его отца. Это был человек кривых костей, длиннорукий, измызганный, на его маленькой голове, на тёмном лице кустились грязноватые волосы; голова его напоминала засохший репей, длинная, тонкая шея - стебель. Он сладко жмурил какие-то жёлтые глаза и скороговоркой бормотал:
– Не дай господь бессонницу! Ух!
Мы покупали три золотника чая, осьмушку сахара, хлеба, обязательно шкалик водки отцу Язя, Чурка строго приказывал ему:
– Дрянной Мужик,- ставь самовар!
Мужик, усмехаясь, ставил жестяной самовар, мы, в ожидании чая, рассуждали о своих делах, он давал нам добрые советы:
– Глядите - после завтрея сороковины у Трусовых, большой стол будет,вот они где, кости вам!
– У Трусовых кости кухарка собирает,- замечал всезнающий Чурка.
Вяхирь мечтал, глядя в окно на кладбище:
– Скоро в лес ходить будем, ох ты!
Язь всегда молчал, внимательно разглядывая всех печальными глазами, молча же он показывал нам свои игрушки - деревянных солдат, добытых из мусорной ямы, безногих лошадей, обломки меди, пуговицы.
Отец его ставил на стол разнообразные чашки, кружки, подавал самовар,Кострома садился разливать чай, а он, выпив свой шкалик, залезал на печь и, вытянув оттуда длинную шею, разглядывал нас совиными глазами, ворчал:
– Ух, чтоб вам сдохнуть,- будто и не мальчишки ведь, а? Ах, воры, не дай господь бессонницу!
Вяхирь говорил ему:
– Мы вовсе не воры!
– Ну, ин воришки...
Если Язёв отец надоедал нам,- Чурка сердито окрикивал его:
– Отстань, Дрянной Мужик!
Мне, Вяхирю и Чурке очень не нравилось, когда этот человек начинал перечислять, в каком доме есть хворые, кто из слобожан скоро умрёт,- он говорил об этом смачно и безжалостно, а видя, что нам неприятны его речи,нарочно дразнил и подзуживал нас:
– Ага-а, боитесь, шишиги? То-то! А вот скоро один толстый помрёт,- эх, и долго ему гнить!
Его останавливали,- он не унимался:
– А ведь и вам надо умирать, не помойных-то ямах недолго проживёте!
– Ну, так и умрём,- говорил Вяхирь,- нас в ангелы возьмут...
– Ва-вас?
– задыхался от изумления Язёв отец.- Это - вас? В ангели?
Хохотал и снова дразнил, рассказывая о покойниках разные пакости.
Но иногда этот человек вдруг начинал говорить журчащим, пониженным голосом что-то странное: