Детство 2
Шрифт:
— Ма-ам! Представляешь?! — Донеслось из прихожей, — Меня… учительница похвалила… Софья Ивановна! И-и-и! Хвост Трубой… и сэр Мягколап…
Прерываю репетиции, и выхожу из комнаты. Раз! Вернувшаяся из гимназии Надя, не успевшая даже раздеться, повисла на шее. Засмущавшись, тут же отскочила.
— Ма-ам… представляешь?!
— Пока нет, — С трудом тая улыбку, отозвалась Мария Ивановна, — но очень хочу представить. — Ф-фух! — Выдохнула девочка, и начала рассказывать уже более-менее упорядоченно, иногда только срываясь на солнечные улыбки.
— … даже так? — Приятно поразилась хозяйка дома, — Сама учительница порекомендовала к публикации? Ну-ка…
Чтение вслух затянулось, прерываемое взрывами хохота. Смеялись до слёз, до икоты.
— С нашего разбойника сэра Хвост Трубой писала? — Поинтересовалась мать, — Похож! Только рисунков и не хватает.
— Ну-ка, — Санька выдвинулся вперёд с видом сомнабулы, — карандаш, карандаш…
На подсунутом листочке начал проступать кот — почему-то в робин-гудовской шапочке на мохнатой башке. Листок в сторону… и начали появляться силуэты Мягколапа и прочих героев трёх коротеньких рассказов. Пока трёх.
Наблюдаем за рисунками, как заворожённые. Здорово! А после услышанного это кажется каким-то волшебством. Вот они! Живые!
— Так вот, — Шепчу одними губами, — а ты говорила!
Но Надя не смотрит на меня и не слышит. Притулившись с левого бока к Саньке, она смотрит за появлением героев на свет.
Тридцать четвёртая глава
— Егорка! — Неверяще кликнула меня знакомая торговка пронзительным голосом, прорвавшимся через чаячие крики товарок, — Никак ты?!
— Не, Мань, перепутала, не я то, — Отвечаю с видом самым што ни на есть серьёзным и строгим, отчего баба теряется. Подавшаяся было вперёд, она сызнова кулем оседает на корчагах, лупая заплывшими глазами.
— А! — Отмирает она чуть погодя, когда вокруг зашелестели смешки и хохоточки, — Ишь! Ха! Здорово вышло-то! Ты как? По делам, или соскучился по Хитрову рынку.
— Всего по чутка, — Останавливаюсь рядышком, на утоптанном грязном снегу, смешавшемся с остатками еды, окурками цыгарок и харчками, — Дружков-приятелей навестить, да и дела кое-какие обкашлять.
— Сама-то как? — Интересуюсь вежественно, — Хахаля не переменила?
— А! — Махнула та рукой, рассмеявшись визгливо, — И не единого! Толку-то! По мущинской части они всё больше на водку налегают, а кулаком в глаз чаще получаю, чем промеж ног залазят!
— Известно дело, — Соглашаюсь с ней, — водка! Тут или пить, или по бабам гулеванить, а на всё сразу и здоровья не хватит!
— Да где ж таких промеж нас взять-то? — Удивляется она, — Штоб без водки!?
— Не зазнался, — Торговка съестным, закутавшаяся от мороза матрёшкой, глядела вслед мальчишке, здоровкающемуся по рынку со всеми встреченными многочисленными знакомцами.
— Погоди, успеется! — Кликушеским тоном сказала товарка, — эвона куда влез, а?! Не на рассамый верх, но для нашего брата так и ого! С Иванами ручкается и дела ведёт, как так и надо!
— Да он и сам, почитай… — Попыталась было пустить сплетню вредная Безпалиха, но была зашумлена соседками.
— Думай, што говоришь! — Ярилась Маня Корноухая, — Сам, ишь! Он хоть и Хитровский, но в ночных делах не замечен, хотя и зазывали! Ишь!
— Да я што?! — Отбивалась растерянная Безпалиха, — рази то в укор!?
— В укор иль в почёт, а чужова не приписывай! — Отрезала Корноухая.
— Сёмочка? — Вгляделся я в ссутулившуюся фигуру, — С трудом узнал! Скукожился весь в себя так, што прямо ой!
— Помяли, — Вяло отозвался он, жамкая руку, — в драчке-то. И ведь веришь? Самое обидное не то, што помяли, а то, што ни за што! Перепутали, мать их ети! Потом стояли, тряслись, чуть не сцались в штаны, а толку? Рёбра-то поломаты!
— Денег-то есть? — Я озабоченно зашарил по карманам.
— Есть, спасибочки, — Расцвёл польщённый вниманием голубятник, — я не совсем уж пропащий, штоб пропивать да прогуливать всё до копеечки.
Сёма в охотку понарассказал новостей, я охал в нужных местах и круглил глаза.
— На кось! — Я вытащил из-за пазухи сигару, когда знакомец вытащил было кисет на закурить, — Специально взял коробку, когда на Хитровку пошёл. Дай, думаю, порадую приятелей своих табаком хорошим! Угощеньице.
— Ишь! — Сёмочка обнюхал сигару, — душевный запах! Пробирает!
— Ты погодь! — Посулил я, — Затянешься когда, вот тогда и да — душевно! Крепченная, но и духовитая притом, страсть! Уж на што я к табачищу не пристрастен, а то и носом дымок тяну. Постоял с ним ещё, побеседовали чинно — так, штобы заприметили его с сигарой да со мной рядышком. Форс! Мне несложно иногда, а ему лестно чутка. Ну и так, информация.
— Котяра! — Форточнику я радовался вовсе уж искренне — такой себе человек, што на Хитровке из туды-сюды годков чуть не самый близкий. Не друг ещё, но вполне себе хороший приятель, — Экий ты стал! Не шпиндель уже мелкий, а плечи-то развернулись! И жилистый притом, без жиринки!
— Подрос мальца, — Довольно щурится Котяра, хлопая меня ответно по плечам, — на нормальных-то харчах!
— А по ремеслу как?
— Так себе, — Отмашечка небрежная, — могу ещё, но начал потихонечку картами баловаться, и скажу тебе, куда как интересней выходит! И по деньгам, и так — по азарту. Старые долги закрою, да и в шулера.
Угостил его сигарой, припрятанной бережно на потом, да и сели на корты с семками. Тут же зафыркалось обоим разом, вспоминаючи.
— Как будошник ногой тово — под сраку? А!? — Котяра пхнул меня локтем в бок.