Чтение онлайн

Работа моя и без того была хлопотная, а тут пришлось все бросить и мигом испариться. Но это не помешало мне провести собственное небольшое расследование. Ясно было, что убийство не подстроено полицией, и ничто не указывало на след мафии, стало быть, ко мне это не имело никакого отношения. Чьих рук это дело – так никогда узнать и не удалось. Сестра Луиса – моя жена – подозревала его же дружков, которые, увидев, что он так сдружился со мной, потеряли к нему доверие из-за его отношений с мафией, понимай – со мной… Не знаю, лично я в это не верю, но аргумент достаточный, чтобы человек до конца дней ходил с камнем на душе. Должно быть, именно этого она и добивалась, потому что убитый брат не слишком-то ее интересовал. Тем не менее, когда у меня остался один единственный выход – бежать, форму ополченца помог мне раздобыть тот самый кузен, которого я в свое время уберег от заплечных дел мастеров. Такая вот жизнь, почти как у Рокамболя. Похоже, кузен тоже понятия не имел, кто убил Луиса, или попросту не хотел это выяснять, чтобы не скомпрометировать себя дважды.

Сотни страшных смертей пришлось мне перевидать воочию, но все они имели свою причину. Виной всему были деньги, такие сумасшедшие деньги, что я и выговорить-то такие цифры не могу. Для меня, при моей жизни, в этих преступлениях виделась своя логика. Но в убийстве Луиса все до сих пор – сплошные потемки. Кто знает, может быть поэтому я превратился в террориста и начал подкладывать бомбы? В конце концов поджечь киношку – почти детская игра. Дурацкая и опасная. Но мне всегда казалось, что это именно комуняки изрешетили тогда Луиса. Именно они.

С женой своей я познакомился вскоре после того, как перебрался в Нью-Йорк. Она прогуливалась по Пятой авеню так, словно родилась и выросла на ней. Но стоило взглянуть, как она виляет задом и трясет грудями – настоящий спектакль для уличных любителей клубнички, – и каждому становилось ясно, что все это было нездешнее, не из тутошних краев. Завидев ее, я перестал быть самим собой и вместе с сотней других мужиков превратился в стадо, зачарованное и тупое. Я подчинился этому родному, домашнему ритму ни мне, ни тебе, никому и нигде,который зарождался в воздухе, когда подрагивающие ягодицы и парочка грудей, как во время румбы, умело бередит никогда не заживающую в мужчине эдипову рану. Мне даже на мгновение представилось, отчего я чуть было не рехнулся, как моя благословенная мамочка отплясывает мамбу и кокетливо вертится перед зеркалом. Но мама – это мама! А кубинская жопа – это кубинская жопа, где бы она ни появлялась и как бы ни пряталась в толпе на перекрестках, где без конца мигают светофоры и зажигаются световые надписи: walkи don't walk. [17] По-английски я тогда еще только лепетал, поэтому бросился напролом по-испански:

– Эй, послушай, ты ведь кубинка, я ведь вижу, что кубинка! – выпалил я перед самым входом в Эмпайр.

– I don't know speak to you, кубинец.

Она ошпарила меня ненавидящим взглядом. Почувствовав, что запутались, мы рассмеялись. Мы часто встречались на улице вечерами, и я всегда приглашал ее в мороженицу Вилледж. Это было время, когда мы часто веселились, скажем, когда она рассказывала со множеством красочных подробностей, как парикмахерша из заведения на углу Восьмой и Двадцать третьей улиц в Ведадо сделала ей метровый шиньон, чтобы она могла вывезти все фамильные драгоценности. Она еще говорила о брате как о живом и рассказывала об одном своем кузене, который, оставшись в Гаване, стал какой-то крупной шишкой в правительстве.

Потом до нее – с большим опозданием – дошли слухи о трагической смерти брата. Тогда и выяснилось, что ее брат и мой приятель Луис – одно и то же лицо. Я тут же решился жениться на ней, потому что считал себя в долгу перед другом и полагал, что жениться на его сестре – доброе дело. Ведь была же у Бога какая-то причина свести меня именно с этой девушкой. Кроме того я был от нее без ума. Эта ее походочка на мотив «Мне работать нет охоты, у меня свои заботы. Я трудиться не желаю – лучше с Лолой погуляю» была для меня все равно что сеанс омолаживающей терапии. Только не подумайте, что я забыл Кукиту, ничего подобного. Между тем прошло уже не три месяца, а три года, и процесс построения нового коммунистического общества шел полным ходом. Видя, как паршиво идут дела, я все же решился послать письмо. Маме я всегда посылал письма, подписанные разными именами и с разными адресами на конвертах, к тому же через большие и нерегулярные промежутки времени. Не уверен, что и Карукита смогла бы отыскать единство в этом множестве. Кроме того я всегда был немногословен, а уж тем более на бумаге. И потом – не люблю поддерживать в человеке несбыточные мечты. Какой я есть – такой уж и есть, и пошли вы все на хер! Не хочу бередить старые раны. Однако Кука Мартинес так и осталась занозой в моем сердце, впрочем, так же как и эта приблудная овечка. Не думаю, что удастся когда-нибудь выдернуть их оттуда. Да и не особо стремлюсь к этому.

А Старика по-прежнему нет как нет. Да и зачем он мне, спрашивается? Совсем даже ни за чем. Глоток виски не согрел бы меня больше, чем его имя в разделе некрологов завтрашних газет. Из-за него я не успеваю справляться с ангиной, как подхватываю грипп. Так ведь можно и концы отдать. Как только я иду на поправку после очередной простуды, Старик звонит и назначает мне свидание в обычном месте. Иногда там прогуливается Мадонна в окружении своих «горилл». Говорят, она с ними трахается. Что ж, у нас тоже была своя Мадонна, Марта Санчес Абреу, которая отдавалась шимпанзе в «Обезьяньей усадьбе». Так она называлась, и даже здание сохранилось до сих пор. Мне рассказывал об этом один сицилиец, который хочет организовать свой бизнес на Кубе – он ездил смотреть огромный домище, хотел узнать, нельзя ли устроить там офис или использовать помещение под один из тех кинопавильонов, которые арендуют сейчас за доллары испанские и французские кинокомпании, чтобы ставить в них исторические – псевдоисторические – фильмы, наподобие «Terra indigo», который как раз сейчас снимается полным ходом: там в разгар двадцатых годов нашего века на Кубе появляются индейцы, говорящие по-африкански, с убором из разноцветных пластиковых перьев, которые торчат у них изо всех мест. Эти фильмы, так называемые экологические, показывают на международных авиалиниях, чтобы во время взлета или посадки публика зевала как можно активнее – тогда меньше закладывает уши. Так вот, возвращаясь к Марте Санчес Абреу, она действительно коллекционировала обезьян, и злые языки трепались, что порой была не прочь с ними перепихнуться. Как бы там ни было, она являлась тетушкой Росалии, прославленной в поэме Сен-Жона Перса под именем Лолиты. Я человек не культурный – просто информированный. Между тем, Мадонна, полуобнаженная, делает свою гимнастику и уже в десятый раз совершает какие-то невообразимые прыжки, а кругом такой холод, что у меня скоро яйца отвалятся. Если я расскажу своей дочке, что видел Мадонну, она меня отравит за то, что не добыл у нее автограф.

Наконец появляется гробоподобный лимузин Старика. Громче музыка играй, пусть все обойдется миром – достаточно тех трупов, что навалил на экране Коппола. Но – обратите внимание – я делаю исключение к музыкальному оформлению «Крестного отца»:

Думаете, сейчас Старик вылезет из своего авто и поспешит мне навстречу? Черта с два. Это я обязан – такова иерархия – встать на ноги, превратившиеся уже в две промерзлые колоды, и помчаться ему навстречу, как медалист Атланты. Так я и делаю – медленно, как инвалид, ковыляю к полуоткрытой дверце. Протискиваясь внутрь, едва касаюсь губами его тощей морщинистой руки, и тут же секретарь протирает смоченным в спирте ватным тампоном место, оскверненное дыханием моего рта. Старик мнителен и любит преувеличивать. Вытягиваю ноги и непроизвольно пинаю шлюшку с бешенством матки, которая блюет чем-то лиловым и дергается, как цыпленок, которому только что свернули шею.

– Не обращай внимания, просто выпила не тот коктейль, – кивает в ее сторону Старик.

Коктейль, может быть, и тот, но не из того стакана, хочется мне ответить.

Старик без дальнейших преамбул начинает тараторить своим хриплым голосом, как пулемет.

– Все готово. Мы изучили дело до мельчайших подробностей. Момент настал. Онисами нас попросили, мы им нужны. Летишь ближайшим рейсом. Держи паспорт. Вот остальные бумаги. Все чисто, комар носа не подточит. С обеих сторон.

– Кто это «они», куда вы меня посылаете?

– Ты должен найти доллар. Ониэто они.Люди оттуда.Тебя ждут, хороший прием тебе обеспечен. Вопрос в том, сколько процентов им выделить, но это уже моя забота. Моя и их.

– А что с этим вонючим долларом?

– Не будь кретином. Его серия – номер нашего самого большого вклада в Швейцарии. Мы не могли воспользоваться им тридцать шесть лет, потому что банкнота прошита девятью золотыми нитями, каждая разной пробы. Это ключ, который у нас требуют, чтобы воспользоваться вкладом. Не хочу объяснять, почему мы выбрали для этой миссии именно тебя. Возвращайся с банкнотой или, мой тебе совет, совсем не возвращайся. О семье твоей я позабочусь, – саркастический смех, – все теперь в твоих руках. Я подписал наиважнейшие контракты… Онитебя ждут.

– Кто они?

Старик поворачивается ко мне, вне себя от ярости, и я не могу понять, то ли он собирается наброситься на меня с кулаками, то ли это просто нервное подергивание рук – один из симптомов болезни Паркинсона:

– Почти пятьдесят лет в нашей семье, а так и не понял, что есть они,о которых никогда не упоминают из конспирации! Да я тебя сейчас в порошок сотру, куча дерьма безмозглая! Если мы хотим вернуть доллар, самое лучшее – задавать как можно меньше вопросов! А вернуть доллар для меня – самое главное! Нам надо перестроиться. Мы не можем больше работать под мафию сороковых. Либо мы включимся в Интернет, как субкоманданте Маркое – даже он уже в Интернете, и даже сам Реджис Дебрай доверял технике, – либо превратимся в ископаемых, а для информационных сетей и CD-ROM нужны деньги, дурья башка! Ох, ох, защемило сердце, опять слишком расчувствовался.