Чтение онлайн

— Я не робею, но ненавижу этих людей, — ворчал Валек, закусывая губу, — и не умею притворяться.

Архитектор улыбнулся.

— Ты дитя, — сказал он.

Между тем подходило семейство Скальских. Несмотря на предостережение детей, пан Мартын первый снял шляпу. Шурма поклонился; Валек тоже приподнял шляпу, но тотчас же и ушел с недовольной миной. Невольно или назло товарищу архитектор остановился на минуту.

— Чуть ли, господа, вы не с кладбища? — спросил Скальский. — Прогулка совсем невеселая.

— Была причина, — отвечал Шурма. — Мне хотелось взглянуть на памятник старухи графини Туровской, сделанный по моему плану, и, кроме того, нас заинтриговал… этот наш общий незнакомец. Мы видели, как он входил на кладбище.

— А, незнакомый господин? — отозвался любопытный аптекарь.

— Да, бродил между могилами.

— Между могилами? — воскликнула пани Скальская, качая головой. — Странно! Между могилами…

— А я не вижу в этом ничего необыкновенного, — сказала панна Идалия, — прогулка, как и всякая другая.

— Ну, говорите же, что он там делал? — спросил Скальский.

— Ничего; ходил, как кажется, к могилам убогих, по крайней мере мы видели его в той стороне.

— К могилам убогих! — повторил аптекарь. — Странная вещь! Здесь есть какая-то тайна…

— Есть, — прибавила аптекарша.

Дети начали тем более смеяться, что родители принимали дело серьезно. Шурма, вспомнив, что товарищ его удалялся в дурном расположении духа, поспешил раскланяться с обществом.

Но именно в ту минуту, когда Скальские, продолжая прогулку, должны были проходить мимо кладбища, к ним навстречу вышел сам таинственный незнакомец.

Целый месяц в городе только и было речи, что о нем, а почему? Конечно, потому, что не было другого лучшего занятия. Но Скальские видали его только издали и не имели ни малейшего понятия о его лице, которое их очень интересовало.

На этот раз незнакомец не мог от них увильнуть, ибо дорога была одна и весьма не широка.

Молодежь это нимало не интересовало, но старики не скрывали, что рады были бы увидеть этого человека.

Молча сближались с обеих сторон. Незнакомец издали заметил встречных и рассчитал так, чтоб, минуя их, оборотить голову в противоположную сторону и не показать им своего лица. Напрасно аптекарь вытягивал шею: он мог только осмотреть весьма скромный костюм незнакомца.

Когда последний удалился на несколько десятков шагов, молодежь начала смеяться, а аптекарша воскликнула:

— Вот тебе и раз! Много мы узнали — даже носа не показал!

— Он несет пучок цветов, вероятно, сорванных на могиле, — сказал Скальский. — Гм! Это имеет свое значение и обрисовывает настроение человека.

— Сообразно с возрастом, — заметил пан Рожер, — по-моему, он далеко не молод.

— И нет ничего изящного, — сказала панна Идалия. — Человек лучшего общества узнается по самым мелочам, а у этого костюм весьма обыкновенный и даже небрежный.

— А между тем он загадка, — молвил аптекарь, довольный тем, что разговор принимал другой оборот, — да, загадка. Я еще не помню, чтоб кто-нибудь добровольно переезжал к нам на жительство. Наконец, если бы и так, то каждый старается познакомиться с людьми, а он не только не ищет, но тщательно избегает этого.

— Какое же нам может быть до этого дело? — сказала панна Идалия. — Я не понимаю любопытства, которое каждый обыкновенный человек возбуждает в толпе.

— Ты говоришь, обыкновенный человек, — подхватил аптекарь, стараясь удерживать разговор в этом направлении. — Но ведь он не весьма уж обыкновенный, хотя в нем и нет ничего особенного. Во-первых, достоверно, что, помимо скромного костюма и весьма заурядной наружности, он богат, даже очень богат. Он нанял у Манусевича целый домик с садом и поселился в нем один. Рассказывают, что когда начали переносить его чемоданы и сундуки, то не было этому конца. Что в них заключается, никому не известно, ибо их уставили, не открывая. Он выписал из Варшавы мебель, фортепьяно, орган.

— Разве какой-нибудь отставной артист, — прервала панна Идалия, — но, впрочем, лицо его нисколько не обличает артиста.

— Денег ни на что не жалеет, хотя и видно, что привык к простому образу жизни, ибо взял простую кухарку, старую Казимиру, служившую некоторое время у ксендза-викария. Видно, что не намерен давать обедов.

— Конечно, — подтвердила пана Скальская, — ведь Казимира умеет приготовить лишь несколько блюд и то кое-как.

Во время этого разговора пан Рожер сильно пожимал плечами, пуская клубы дыма, наконец отозвался, потому что не мог удержаться, чтоб не затронуть отца.

— Оставьте, пожалуйста, эти детские сплетни, — сказал он. — Как вы не можете отвыкнуть от этого деревенского любопытства и интересуетесь каждым вздором! Какое нам может быть дело до этого?

— Рожер прав, это такие мелочи! — прибавила панна Идалия.

Отец пожал плечами, и мать сочла обязанностью вступиться за него.

— Оставьте же отца в покое! — сказала она.

— Мамаша также страдает этой болезнью, — с живостью воскликнула Идалия, — и потому защищает отца. Но ничего не может быть неприличнее этого пустого ребяческого любопытства, как справедливо выразился Рожер.

— Говорите о чем хотите, я молчу, баста! — молвил аптекарь.

И он опустил голову со смирением человека, привыкшего к ярму, которое носил ежедневно, и направился к показавшейся Пиаченцце.

Еще ближе при дороге стояла обширная гостиница, окруженная конюшнями, сараями и огородом. На шоссе в беспорядке разбросано было несколько крестьянских повозок, хозяева которых зашли прохладиться в гостиницу. Тут же на шоссе имелась кузница, из которой выходил дым, несмотря на воскресный день, и перед нею стоял изломанный экипаж, прибывший издалека и, как видно, починявшийся для дальнейшего путешествия.

Почти одновременно на него направились все лорнеты, и Рожер, компетентный судья в этом случае, объявил, что подобной коляски не было во всей окрестности, что едет кто-нибудь издалека, может быть, даже из-за границы, ибо экипаж обличал венское и, пожалуй, даже лондонское происхождение.

Но насмотревшись издали на удобный и красивый экипаж, изломавшийся под самым почти городом, семейство аптекаря отправилось насладиться прохладой в старинном саду Пиаченццы. Никого не было из городских обывателей, ни тех, присутствие которых огорчило бы Скальских, ни тех представителей высшего круга, которые обращались со Скальскими так, как последние с нижними. Впрочем, здесь дело шло не об удовольствии провести время в обществе, а о том, чтоб рассказывали об их связях, их значении. Конечно, это стоило не одной неприятности, однако ведь ничто не достается даром.