Дети погибели
Шрифт:
– Что это? – на ходу спросил государь.
– Список приглашённых на экстренное совещание. От графа Адлерберга.
– Когда совещание?
– Сегодня в одиннадцать.
Государь приостановился, подумал. Отрицательно качнул головой:
– Нет. Приедут не все, впопыхах. Что они смогут решить? Лучше завтра. Да, завтра. С утра, в десять часов. И чтоб каждый имел предложения. Каждый! И… Постой. Вот что. Ты выстрелы слышал?
– Никак нет. Только вороны кричали…
Государь хмуро посмотрел на адъютанта, вспомнил то самое, важное:
– Послушай-ка… Приведи сюда жандармского офицера, который преступника остановил. Это начальник конвойного эскадрона Кох. Немедленно отыщи и приведи!
И зашагал к лестнице, которая вела к покоям Екатерины Юрьевской-Долгорукой.
ПЕТЕРБУРГ. УГОЛ КУЗНЕЧНОГО И ЯМСКОЙ.
Апрель 1879 года.
Поздно вечером – дети уже спали – появился гость.
Анна Григорьевна Достоевская, всегда стоявшая на страже покоя мужа, не пускала:
– Фёдор Михайлович не очень здоров. Спать почти перестал…
Достоевский услышал, вышел из кабинета, спросил обычным глуховатым голосом:
– Кто там, Аня?
– Не всё ли равно? – довольно раздражённо ответила Анна Григорьевна. – Незнакомец какой-то.
И дальше – тише:
– Кто вы такой, сударь?
– Бывший студент… Медик.
– А по какому делу?
– Поговорить мне нужно. О деле поговорить.
Достоевский расслышал. Уловил в слове «дело» подспудный смысл, попросил:
– Аня, пусть войдёт, – и вернулся в кабинет.
Сел на диван, опустил плечи, обхватил руками колено. Потом спохватился – пересел к письменному столу.
Вошёл молодой человек в очочках, с рыжеватыми кудрями.
Достоевскому его вид не понравился. Нахмурился:
– Если вы о моих романах поговорить пришли, то, извините, не ко времени. Да и охоты особой у меня сейчас нет спорить…
– А почему вы решили, что я пришёл непременно спорить? – слегка задыхаясь от волнения, спросил бывший студент. – Нет-с. Я пришёл к вам потому, что мне не к кому больше идти.
Достоевский сначала чуть было не вспыхнул: издёвка послышалась. «Не к кому больше идти», «Некуда больше идти», – слова Мармеладова из «Преступления и наказания». Однако сдержался.
Сказал, набивая папиросу табаком с помощью специальной машинки:
– Сейчас многим не к кому больше идти… Но почему нужно идти непременно ко мне? Повторяю: у меня сегодня нет настроения.
– Не из-за казни ли Дубровина? – тихо спросил молодой человек.
Достоевский бросил папиросу. Всё же это наглость, однако.
– Да! И из-за казни! А вам что за дело?
– А мне есть дело. Прямое дело…
Незнакомец сделал шаг вперёд и прошептал:
– Это я стрелял в генерала Дрентельна.
Достоевский в изумлении оглядел «студента».
– Вы, кажется, сумасшедший. Или какой-то шутник, только я не понимаю ваших шуток…
– Ни то, ни другое. А только я действительно тот, кто в Дрентельна стрелял.
Достоевский ещё раз окинул его взором – колючим, недобрым. Кашлянул:
– Ну, так идите в полицию.
И вздрогнул, услышав в ответ:
– А я уже был в полиции. Вернее, у жандармов…
Достоевский молча поднялся, вышел из-за стола – маленький, сутулый. Глянул исподлобья:
– Что вам угодно?
– Чтобы вы выслушали меня.
– Вы шпион? Провокатор?
– Нет… Хотя, наверное, могу показаться таким.
Достоевский постоял, на лице отражалось сомнение.
– Но я-то тут при чём? – наконец спросил он полушёпотом и почему-то оглянулся на дверь; дверь была плотно закрыта.
– Фёдор Михайлович! Выслушайте только… Я могу вам и имя своё настоящее назвать. Паспорт-то у меня выписан на чужое имя, и вскоре, видимо, жандармы примутся меня искать. Они мне немного сроку дали – сбежать из Питера, скрыться. А после искать обещали…
Достоевский понуро опустил плечи, вздохнул, вернулся за стол. Пригласил ворчливо:
– Садитесь вот на стул. Для посетителей. Говорите. Но, Бога ради, покороче. И яснее: для чего вы ко мне-то явились?
Мирский сел, придвинув стул к столу. Теперь его бледное красивое лицо с юношеской бородкой попадало в круг света настольной, под зелёным абажуром, лампы.
– Ну, так слушайте же…
Достоевский выслушал молча. Поднял на Мирского выцветшие глаза, набил новую папиросу.
– Я вам верю… Но если вы читали то, что я пишу… То должны знать моё отношение к нигилятине… и в особенности к бесам, которые готовы кровь пролить…
– Да, – криво усмехнулся Мирский. – Читал кое-что. Роман «Бесы». Здорово написано. Да только не вся правда в нём. И бесы-то, они не такие. Убийцы? Ах, если бы так просто!.. Впрочем, для вас я, наверное, один из этих бесов. Только если я бес, то не совсем настоящий…
Мирский замолчал.
Достоевский курил, пил остывший крепкий чай.
– И вот ещё что, – сказал, снова взглянув в бледное лицо Мирского. – Вы ведь и меня под удар подставляете…
Мирский сразу понял:
– Не беспокойтесь, Фёдор Михайлович. Я тёртый нелегал: никто не видел, как я сюда шёл; вошёл с чёрного хода, и на лестнице, кроме кухарки, не встретил никого. Она на меня и не глянула: дом большой, комнаты сдаются…
Достоевский докурил папиросу, тут же начал набивать следующую.
– Всё, что вы мне рассказали, необходимо записать. Словам у нас верят мало, а вот с бумагой со времён царя Петра обращаются почтительно.