Дети погибели
Шрифт:
Маков долго не мог уснуть в эту ночь.
Утром Макова ждала еще одна неприятная новость: в МВД поступила записка из жандармского СПб Управления с уведомлением о том, что дело об убийстве Филиппова должно быть передано из ведения судебного следствия в Третье отделение «ввиду явно политического характера преступления». Бумага была подписана полковником Комаровым и завизирована Дрентельном. Никаких обоснований того, что убийство совершено по политическим мотивам, не указывалось.
Маков, читая записку, багровел.
«Политические мотивы! Именно политические! Рыльце, видно, сильно в пушку! Ну да мы еще посмотрим…»
Маков приказал составить подробное изложение мотивов, опровергающих политический характер убийства и доказывающих, что Филиппов был убит грабителями.
Начальник департамента полиции Извеков стоял навытяжку, а Маков, расхаживая по кабинету, говорил:
– Копии протоколов свидетельских показаний. Копию первичного досмотра. Всех свидетелей перечислите поимённо, с указанием адресов. Опись украденного у Филиппова имущества. Характер ранения, – он ведь ножом зарезан, как мне сказали? Обычным ножом, с каким на Обводном каждый второй бродяга ходит. Всё это приложите к записке. Снеситесь с полицией при градоначальнике, затребуйте все сведения об убийстве. А также с судебным следователем. И, сделайте одолжение, Иван Иванович, – составьте записку как можно скорее.
– На высочайшее имя?
– Да. С копией для министерства юстиции, графу Палену – лично.
Извеков удивлённо приподнял брови, но промолчал.
– Вероятно, Лев Саввич, раньше сегодняшнего вечера не успеем… А то и до утра…
– До утра? Утром уже поздно будет! – повысил голос Маков. – Если сегодня в полиции появятся жандармские ищейки, – они вытащат все бумаги, – и потом их уже не разыщешь!
– Немедленно распоряжусь, ваше высокопревосходительство! – официально ответил Извеков.
Глядя ему в спину, Маков подумал: «Нет, этот не выдаст… Разве что… купят?»
Дежурный адъютант доложил: в приемной дожидается городовой по фамилии Кадило.
– Ах, да!.. Совсем из памяти выпало… Пусть войдёт.
Маков ещё не решил, что делать с этим каретником. Но, едва вспомнив это слово – «каретник», – тут же и понял, что нужно сделать.
Кадило был свеж, румян и бодр, как и положено петербургскому городовому.
– Ну, как служба, Кадило? – спросил Маков.
– Служу царю и Отечеству!
– Молодец!
– Рад стараться! – гаркнул Кадило так, что стакан на подносе звякнул о графин.
Маков показал ему жестом: садись, мол. Кадило снова присел на самый краешек кресла, да так осторожно, словно боялся провалиться в мягкую бездонную обивку.
– Значит, вот что… Опиши-ка мне ещё раз ту карету, в которой Филиппова увезли.
– Каретка, значит, так себе, видно, что нанятая. Дверка ободрана… – Кадило замолчал, морща лоб. – Темно было, ваше высокопревосходительство. Да я и не очень смотрел: слышу, вроде знакомцы господина Филиппова, приглашают к ним в карету присесть.
– Та-ак… – Маков встал, опершись руками о стол. – Значит, эту карету ты уже отличить не сможешь?
Кадило помялся.
– Должно быть, не смогу. Обычная городская, чиновники для выезда нанимают…
– Чиновники-то – те с кучером нанимают. А тут что за кучер был?
Лицо Кадило внезапно просветлело:
– А ведь и правда! Кучером-то был не простой извозчик! Я их, извозчиков, навидался! Сидят на облучке – кулём, руки между колен. Когда седока ждут – завсегда так сидят. Так, извиняюсь, легше нижнему, значит, месту, и спина не затекает. А тот сидел прямо, даже не смотрел, кого в карету сажают. Должно, из военных…
– Из военных. А не из жандармов?
Маков снова сел, побарабанил пальцами по столу.
– М-да… – сказал. – Значит, в этом деле ты мне не помощник…
Кадило стоял прямо, – подскочил ещё одновременно с Маковым, извиняющимся голосом пролепетал:
– Ну… Разве ещё что… В карете женщина была. Духами дамскими больно уж несло.
Маков внимательно посмотрел на Кадило, думая уже о чём-то другом. Снова поднялся:
– Женщина, говоришь? Не из панельных ли девиц?
– Не могу знать! А только духи не простые, не те…
– Вот как. А! Ты же проституток, как и извозчиков, много перевидал… Ладно, Кадило, ступай на службу. Квартальному скажешь: вызывали в министерство показания сверять. Пропуск у дежурного подпишешь, – покажешь квартальному. И вот что… О том, что было здесь… – Маков взглянул в лицо Кадило, – …и когда вы с Филипповым по каретным дворам ходили – никому ни слова. Понял? Это государственная тайна. Даже своей вдовушке… Чухонке, как бишь её… Ни гу-гу. Понял ли?
– Понял, ни гу-гу! – зардевшись, но браво ответил Кадило. – Не извольте беспокоиться, а дальше меня не выйдет.
Маков обошёл вокруг стола, подал серый канцелярский конверт.
– Это – за службу. Купишь новую шинель, сапоги… Конфект чухонке своей…
– Рад стараться! – ещё громче гаркнул Кадило, и ловко спрятал конверт – Маков даже не заметил куда.
Пока бумаги будут ходить в Зимний и обратно, Маков должен был сделать ещё одно необходимое дело.
Он вызвал правителя канцелярии, но получил известие, что правитель прихворнул. Пришлось иметь дело с его заместителем Зайцевым.
– Необходимо произвести выемку всех бумаг господина Филиппова, – сказал Лев Саввич Зайцеву.
Зайцев, смуглый от природы, с лицом, словно высеченным из древнего камня, молча кивнул.
– Выемку произвести по всей форме, в присутствии прокурора судебной палаты.
Зайцев снова кивнул. В руках у него была планшетка с карандашом, но он ничего не записывал.
– Прокурор… Лучше, если это будет Воробьёв. Я напишу записку сенатору Евреинову, попрошу об одолжении. А пока вот что. У Филиппова был свой несгораемый шкап…