Чтение онлайн

Вдоль тропинки росли пыльные деревья. Присмотревшись, я удивился: это были оливы. Они росли здесь прямо на улице, как в моем городе растут тополя.

В Рим мой автобус въехал совсем ночью, и в Риме я пробыл почти сутки. Следующий день был воскресеньем, и с утра в ватиканском соборе Святого Петра для нашей группы служили мессу.

После мессы я по-честному осмотрел римские достопримечательности: фонтан Треви, руины Форума, что-то такое, что было построено Муссолини… Главным ощущением все равно была усталость.

В одном месте рабочие телефонной компании раскопали тротуар и пытались запихнуть в яму свои кабели. Проходя мимо, я заглянул в раскоп. Из рыжей римской почвы торчали странные старинные мраморные углы. Рим — такой город, что, собираясь прокладывать телефонный кабель (о строительстве метро я уж и не говорю), будь готов к тому, что с первым же взмахом лопаты опровергнешь сразу несколько археологических теорий.

Еще день спустя я улетал домой. В компании все того же священника и все той же молчаливой москвички. Мы стояли в зале ожидания римского аэропорта и ждали, когда объявят регистрацию на рейс до Москвы.

В этот момент ко мне подлетела кудрявая итальянская тетка:

— Русский?

— Да. А с какой целью интересуетесь?

— Хорошо, что я успела. Я из Фонда (дальше следовало название фонда по-итальянски). Отвезешь своему священнику вот это.

Она протянула мне здоровенную сумку. Та была битком набита молитвенными четками. Тысячи тысяч четок, состоящих из небольших, нанизанных на шнур бусинок. У католиков такие четки называются «розарий».

Я сказал «хорошо» и отвез сумку священнику. Почти год потом все прихожане моей петербургской церкви молились на этих четках. Возможно, кто-то молится и до сих пор.

Это положительная сторона, а отрицательная состояла в том, что когда таможенники просвечивали сумку своими аппаратами и видели, что она набита шариками, то единственное, что приходило им в голову: пластиковая взрывчатка, нашпигованная мелкой дробью. В результате священник и москвичка проходили досмотр за минуту, а я — не меньше чем за полтора часа.

Отдав мне сумку, итальянка расслабилась, закурила, пожелала мне счастливого пути и даже успела спросить, как мне понравилась Италия?

Я столько раз отвечал на этот вопрос, что заучил ответ наизусть:

— Италия мне очень понравилась. Я впервые попал в нормальную католическую страну. Мне нравится то, что у вас так много церквей, и то, что все эти церкви полны народа. Мне на самом деле очень важно знать, что в мире есть такая страна, как ваша.

Тетка скривилась:

— Ты серьезно?

— Разумеется.

— Брось! Ну, что Италия?.. Вот Россия!..

— А что Россия?

— Россия — это да! Мне кажется, что у вас все не так.

— У нас и есть все не так.

— Я не об этом…

Она долго говорила мне о том, что обновление должно прийти с Востока. О великой православной духовности — особой… очень искренней. О том, что на Западе люди верят: русским удалось сохранить что-то такое, что давно утеряно у них и в чем все мы очень нуждаемся.

Господи, думал я, как же все-таки хорошо там, где нас нет!

У водителя, который подвозил меня из хабаровского аэропорта, были бегающие глаза. Всю дорогу он бубнил что-то о головорезах из комсомольской мафии, приставленных к горлу ножах, за копейки зарезанных таксистах. Денег за пятнадцатиминутную поездку он попросил столько, будто доехал непосредственно до Петербурга.

При выезде из аэропорта стоял огромный стенд с лицом первооткрывателя местных земель Ерофея Хабарова. Из аэропорта водитель отвез меня к железнодорожному вокзалу. Перед вокзалом стоял памятник Хабарову.

Здание вокзала было обшарпанным, разваливающимся, упрятанным в строительные леса.

Все вокзалы моей страны пахнут одинаково: смесью хлорки, лука из пирожков и рвоты. Мимо очереди в кассу бродили дети с характерными отеками на лице: дети нюхали клей «Момент».

Я не собирался задерживаться в Хабаровске надолго. Я хотел купить билет на ближайший поезд и уехать отсюда.

В очереди передо мной стоял паренек, который ел… даже не знаю, что это было. Но пахло оно омерзительно. Доев, паренек громогласно рыгнул и начал, громко цокая языком, чистить зубы.

Кассирше нравилось отказывать людям. Ни один клиент не отошел от ее окошка, получив то, что хотел получить. Я тоже не отошел. Я хотел уехать прямо сегодня, но кассирша сказала, что билеты есть только на завтрашнее утро.

Я не спорил. Достав из кармана деньги, я заплатил за билет на поезд, уходящий завтра с утра.

Ночь я провел в вокзальной «Комнате отдыха». За $4 мне была выделена койка в восьмиместной комнате. Правда, помимо меня в «Комнате» ночевал всего один человек.

Кровати стояли впритык. В углу имелся шкаф без дверей. Дизайн помещения не менялся со сталинских времен. На дверях туалета были не буквы «М» и «Ж», а силуэты мужчины в допотопной шляпе и женщины с высокой прической.

На окне комнаты висели выцветшие занавески. Стекла были покрыты слоем льда толщиной в ладонь. Чтобы не дуло в щели, на подоконнике лежало несколько старых, местами прожженных матрасов.

Что творится снаружи видно не было. Зато были слышны вечные звуки вокзалов: эхо от радиоголосов, крики женщин, лязг колес на стыках рельсов.

Время в Хабаровске отличается от московского на семь часов. Спать я лег в восемь вечера, а проснулся в три ночи. Чтобы никого не будить, тихо сидел в коридоре. Пил кофе. Молчал.

В шесть утра я рассчитался за ночлег и вышел в здание вокзала. Вокзал в Хабаровске ничем не отличался от сотен остальных русских вокзалов: сумасшедшие с натянутыми на руки носками, косматые старухи, воры с металлическими зубами, черные от пьянства и грязи проститутки.