Чтение онлайн

— Словом, ты знаешь, — продолжала я, — что если умрешь, то искалечишь ему жизнь. И ты цепляешься за каждую крупицу здоровья, изо всех сил стараешься дожить до конца дня. А назавтра все повторяется. Пусть даже подсознательно, но ты избегаешь ненужного риска. Страхового полиса мало. Сбережения тоже ничего не решают. Ребенку нужна ты, потому что ты знаешь, как подоткнуть ему одеяло, какие он любит сказки, сколько ему почитать на ночь и куда повести в субботу. Ты его любишь, и он любит тебя. И не просто любит! Он — часть тебя, как рука или голова. Он заявляет на тебя права, он считает, что ты принадлежишь ему, как его собственное тело. Но смерти не избежать, и ты утешаешься тем, что однажды он вырастет. Он станет взрослым, будет водить машину, заниматься любовью с женой, проводить время с друзьями, собирать книги, ходить на футбол. Ты точно знаешь, что он не останется на всю жизнь тем несчастным, страдающим, одиноким ребенком, которому сказали, что мама больше никогда не вернется. А теперь, Джейкоб, я расскажу, что будет с Дэниэлом, с моим малышом, который не повзрослеет, потому что он аутист. Когда я умру, то оставлю в этом мире такого же малыша. Он не будет водить машину, обнимать в постели жену, он вообще не станет мужчиной в мире взрослых людей. Он останется все тем же крохой, не способным понять, почему мамы больше нет рядом. Что с ней случилось? Кто ее забрал? В моем случае, Джейкоб, малая вероятность оставить ребенка с разбитым сердцем превратилась в неизбежный факт. Потому что я не бессмертна.

На большее меня не хватило. Конец. Но Джейкоб простился со мной только через час.

Впервые имя Бруно Беттельхайма я услышала в университете, на занятиях по социологии. Нам велели изучить его статью о том, как некоторые заключенные нацистских концлагерей копировали своих же палачей, создавая некую побочную власть евреев над евреями. Беттельхайм не поленился подробно описать, как многие заключенные жаждали добыть хоть кусочек нацистской формы, а некоторые будто бы даже издевались над своими же товарищами по несчастью и отпускали в их адрес антисемитские оскорбления.

— Не поверю, — сказал Маркус.

Он сидел на краю моей постели в одних боксерах, дожидаясь, когда крем с алоэ вера притушит пожар кожи, — обгорел, пока мчал ко мне на мотоцикле без рубашки. Помню, Маркус все кривился, изучая опус Беттельхайма, — то ли обожженные плечи горели, то ли он считал, что автор сильно преувеличил якобы виденное собственными глазами в концлагере.

— Вранье, — сказал Маркус, в очередной раз мотнув головой.

Беттельхайм меня мало заботил, и я вряд ли вспомнила бы тот день и реакцию Маркуса, если бы после вынесенного Дэниэлу приговора не бросилась изучать все, мало-мальски связанное с аутизмом. А Беттельхайм, как оказалось, не только сочинял байки о евреях в концлагерях, но еще и родил грандиозную идею — дескать, причина аутизма кроется в преступном отношении матери к ребенку. Мое внимание, понятно, сфокусировалось на байке номер два.

Итак, что же я узнала о сочинителе? Уже в 1939 году Беттельхайм обосновался в Америке, где зажил новой жизнью в качестве эксперта в области аутизма. Все бы ничего, если бы не отсутствие доказательств, что он хоть что-то понимал в детях-аутистах. Судите сами: Беттельхайм утверждал, что знаком с Фрейдом (маловероятно), что получил диплом психоаналитика (неправда), что до переезда в Америку опубликовал два научных труда (никто в глаза не видел ни одного) и что был членом европейской организации, изучавшей детей и подростков с отклонениями в эмоциональной сфере (чему нет свидетельств). Высшее образование Беттельхайм действительно получил, он был доктором философии и специализировался на философской эстетике, которая исследует вопросы типа «Что есть искусство?».

И тем не менее он каким-то образом убедил весь мир, что является крупным спецом по детям-аутистам, и основал в пригороде Чикаго школу, где им будто бы обеспечивалась необходимая терапия. Матерей аутистов он ставил на одну доску с ведьмами — пожирательницами младенцев, с королями-детоубийцами и эсэсовцами в концлагерях. Беттельхайм был в чести и оказал громадное влияние на отношение к аутизму во всем мире. Никто не смел ему возражать. Появись Дэниэл на свет в то время, меня тут же заклеймили бы: я искалечила его психику, превратила в растение, и отчаяние загнало его в аутизм. Беттельхайм, подделавший чуть ли не все свои «верительные грамоты», заявил бы, что я на уровне подсознания желала Дэниэлу смерти. И ему поверили! Мир заметил — более того, приветствовал — шарлатана, который проклинал несчастных матерей, убеждал родителей отказаться от собственных детей и уверял, что вернет аутистам полноценную жизнь при помощи психоанализа. Лично я считаю это преступлением против гуманизма. Но что было, то было. И если мы забудем, как легко удалось нас одурачить Беттельхайму и ему подобным, история может повториться.

Все это я выложила специалистам мнимого земного рая для детей-аутистов в ответ на вопрос, согласна ли я записать Дэниэла на их программу. А программа-то, как выяснилось, основана на изначально ошибочном мнении, что аутистам нужны психоаналитики. Все эти специалисты желали толочь воду в ступе, строя гипотезы, что же пошло не так в «критический момент» эмоционального развития Дэниэла.

— В жизни ребенка ВСЕ моменты — критические, — сказала я. — Ваше бестолковое учреждение следует путем, проложенным не просто безумцем, а моральным преступником.

— Прошу прощения, миссис Марш. Боюсь, вы не совсем понимаете… — обратилась ко мне психологиня с волосами песочного цвета.

Боже правый, да она моложе меня! Шнурок вон вплела цветной в свои белые лохмы. Отложив блокнот, девица белозубо осклабилась. Ну ясно — только вчера сняла брэкеты.

— По-моему, я вам предоставила полную историческую справку, мисс, — огрызнулась я.

Ей что, заняться нечем? Домашние задания делала бы, к примеру. Или к выпускному экзамену готовилась. Да хоть бы угри выдавливала, наверняка ведь замучили. Ну почему, сложилась горькая мысль, почему судьба моего сына настолько всем безразлична, что он попал бы, будь на то мое согласие, в руки даже не к начинающему врачу, а к студентке? Девчонка, которая мажет губы блеском, обеспечит «терапию» моему мальчику? Да и не «терапия» это вовсе, а дерьмо! Не удивлюсь, если эти спецы верят, что Земля плоская!

Психологиня-недоносок взглядом обратилась за поддержкой к коллеге, настоящему эскулапу. С первого взгляда было понятно, что он настоящий: заметно старше, грудь впалая, ладони мягкие, белые — человек явно не утруждал себя физической работой.

Настоящий подал голос:

— Мы, собственно, не виним вас в болезни сына, миссис Марш.

Лицо у него лопатой, сквозь редеющие волосы на голове проглядывали родинки, предвестники возможного рака кожи. Ему я была склонна верить исключительно из-за родинок. Я бы дала ему знать, да побоялась, неверно поймет.

— Ах, не вините? Как мило с вашей стороны. Теперь еще объясните, зачем Дэниэлу ваша психотерапия. А если бы у него проблемы с сердцем были, с легкими, с почками — вы бы тоже обратились к психоанализу, позвольте спросить? — Я добавила еще пару-тройку замечаний насчет Беттельхайма, этого гения, который не колеблясь обвинил бы меня в подспудном желании смерти моему малышу. И наконец, коснулась материального вопроса. Сто фунтов в час — таковы расценки государственной службы здравоохранения за то, чтобы ее специалисты чесали языками о причинах сбоя в психологическом развитии Дэниэла. — Уверена, налогоплательщики не в курсе, чем вы тут занимаетесь. Не помогаете — это точно. Уж лучше потратить деньги на человека, который научит Дэниэла говорить. Надеюсь, даже для вас очевидно, что жить бессловесным довольно неудобно.

— Мы и учим их говорить, — возразил настоящий. — Мы помогаем им облекать в слова свои ощущения.

— Вон оно что. Ну а пока мой сын, почти трех лет от роду, не может произнести «мама». Скажу больше — он и на собственное имя не реагирует. Сомневаюсь, чтобы вам удалось выудить из него описание всех его фобий.

— Миссис Марш! Мы все — квалифицированные…

— Кем квалифицированные? И в чем? О том и речь. Вокруг толпы так называемых специалистов, но ни один, похоже, не способен помочь человеку, которому помощь необходима, в данном случае — Дэниэлу. Что вы за специалисты, если от вас никакого толку? За что вам вообще платят?