Чтение онлайн

— Он разбил автомат, — сказала Флора Джерому, который недовольно скрестил на груди руки. — Потом сцепился с мистером Бевериджем. Потом пытался ко мне приставать.

— Ну да, ну да, — отозвался Джером.

— Джеромище, — позвал я. — К тебе обращаюсь. Знаешь что? На хрен пошел. Флорочка. Иди сюда, к дяде.

Флора тоже скрестила руки на груди.

— И близко к нему не подойду, — заявила она.

Я уронил голову. Сделал глубокий вдох. К глазам подступили слезы. Черт, как мне требовалось выпить. Я хотел рассказать им, какой бардак творится у меня со зрением, волосами и сердцем, и что я на дружеской ноге с Лорном Гайлендом и Лесбией Беузолейль. Впрочем, гораздо более привлекательно смотрелась компактная группа пивных кружек на стойке передо мной. Сделав широкий жест, я смахнул их на пол. Падали они довольно долго, я успел одолеть полпути до двери.

— Чтобы больше не показывался! — услышал я запоздалый окрик Флоры, когда шагнул на улицу.

Поблизости были еще два кабака, «Иисус Христос» и «Бутчерз-армз» Одна сложность — туда мне тоже вход был заказан. Пришлось податься в «Пицца-пит». Я сидел в этом тусклом караван-сарае с лоханью красного вина, и на сковородке передо мной шкворчала нетронутая пицца кинг-сайз с пряностями. Субботний вечер... страшно и подумать. Или все-таки воскресный? Я опростал следующий графин и отправился на поиски нормальной жратвы. При помощи большого количества лагера я поглотил три малокалорийных «уэйет-уотчера», два «секбургера» и «америкэн уэй», а также двойную порцию «богатырского» пирога. Секундочку, секундочку... Я ничего не забыл?

Разобравшись с ленчем, я вернулся через дорогу в магазин периодики и занял место у стены плача — стенда порнографии. Как в любой библиотеке, материал разбит по темам: одни журналы специализируются на крупнобуферастых цыпочках, другие на цыпочках в шелке, кружевах и с подвязками, третьи на грубом насилии. Ничего себе, сколько журналов специализируется на цыпочках как объекте грубого насилия. Казалось бы, достаточно, ну, от силы полдюжины ежемесячников такого профиля — но нет, оказывается, недостаточно. И у порнографии есть запах, свой особый аромат. Подозреваю, это оттого, что порнобароны используют пропитанную бумагу. Запах порнографии сухой и едкий, это запах головной: боли, ушной серы... Только что я еще раз глянул «Денди» — еще раз глянул на Врон, мою будущую мачеху. Да, память меня не подводит, буфера у нее призовые. Она даже могла бы с честью выступить в одном из журналов, специализирующихся на крупнобуферастых цыпочках. Я поставил «Денди» на место и взял со стенда «Игрушку любви». Хотите верьте, хотите нет, но сильно неприличнее журнала не бывает — по крайней мере, в Англии, по крайней мере, легально. И вот стою я, втянув голову в плечи, хрипло бормочу себе под нос, оцепенело листаю «Игрушку любви» — и вдруг журнал, открытый на центральном развороте, с громким хлопком выдергивают у меня из рук.

Я поднял взгляд— тревожно, испуганно, ничего не понимая. Пухленькая симпатичная девушка в модном шарфике, два значка на отвороте вельветового пальтишка, лицо и вся поза неколебимы, во власти священного гнева... Фоновый шелест страниц утих. Ближайший сосед отступил и пропал из поля моего зрения.

— Что вы делаете? — пролаяла она и клацнула зубами. Аккуратный ротик, средний класс, голосок и зубки твердые и чистые.

Я дал задний ход или отвернул. Даже вскинул руку, защищаясь.

— Как вам не стыдно!

— Стыдно, — ответил я.

— Только посмотрите на это. Посмотрите.

Мы уставились на упавший журнал. Тот лежал полуоткрытый на нижней полке, поверх аккуратных стопок обычной, легальной периодики. Одна из центральных страниц загнулась, словно бы тактично отводя взгляд распростертой там девушки. В дюйме — другом от ее жадного оскала вяло завис бородавчатый мужской член (туловище скрывалось за обрезом страницы).

— Это же отвратительно.

— Угу.

— Как вы только можете на такое смотреть!

— Сам не знаю.

Решимость ее несколько поколебалась. До этого момента она вообще вряд ли слушала, что я говорю. Наверно, ей немалого стоило — завестись к такому, как я, с головой погруженному в созерцание той глубины, на какую способны пасть ее заблудшие сестры. Даже с ее круглым волевым личиком, безупречными зубами и высокой нравственностью — чего-то ей это стоило. Наверняка это у нее не первый опыт, но и не сотый тоже. Взгляд ее, не утратив пронзительности, сделался несколько более осмысленным, а вопросы — действительно вопросами. Она воздела затянутый в перчатку палец.

— Но зачем тогда? Зачем? Без вас ничего этого не было бы. Только посмотрите! — Мы снова опустили взгляд. «Игрушка любви» вывернулась чуть ли не наизнанку. — О чем это вам говорит?

— Ну, не знаю. О деньгах.

Она развернулась, в тишине процокала каблучками к выходу (секунды стали тягучими, остальное движение замерло), рванула на себя стеклянную дверь и, тряхнув искрящейся копной волос, канула в уличном разброде и шатании.

Кто-то подал вполголоса реплику, кто-то хохотнул. На лица двух ошалевших девиц за прилавком выплыла улыбка облегчения. Я вернул «Игрушку любви» на стенд, потом с вызовом пролистал «Апофеоз страсти» и «Прибамбасы». Пересек дорогу, взобрался на табурет и проиграл двадцать фунтов в «3.45». Я чувствовал себя ужасно, больным, измочаленным. Ради Бога, милочка, ну почему ты не могла пристать к кому-нибудь другому? Почему ты не могла пристать к кому-нибудь, у кого чуть-чуть больше есть, что терять?

Под моросящим дождем я побрел домой, в берлогу. Ну и небо. Господи Боже! Чередуя оттенки кухонных туманов, высвечивая редкими лучами только мглу, грязные жирные стыки, воздух висел за и надо мной, как старая раковина, забитая старой посудой. Раздолбанный в хлам, не чующий под собой ног, выдохшийся, пьяный в сосиску Лондон мотает срок под опухшими небесами. В кованых воротах универмага, занимавшего цокольный этаж длинного жилого дома, стоял старик в застегнутом на все пуговицы плаще и блестящих коричневых туфлях. Он громко обращался к дождю. Рядом стояли еще старики с каменными лицами, а две женщины помоложе, в какой-то синей форме и с выражением поблекшей искренности, акцентировали и перемежали его речь маршевыми тактами флейты и барабана.

— Никогда не поздно, — сказал старик, со всей непритязательностью одного из суровых привратников Господних, — начать новую жизнь. — Щелочками глаз, поджатыми губами он встречал прогулочную иронию дневных толп, молодежи, безразличных иностранцев в тюрбанах. — И ничего такого стыдного, — проговорил он, — в этом нет. —Все равно его почти не было слышно, с этим барабаном, с дождем и молоком в воздухе.

Нет, приятель, ты не прав. Небесам стыдно, да еще как. Деревья на площадях поникли кронами, и навесы тщательно скрывают зареванные витрины. Стыдно вечерней газете в почтовом ящике. Стыдно часам над входом в тот же универмаг. Даже барабану ой как стыдно.

— Ничего себе! Да как ты умудрился довести себя до такого состояния?

— Ну все, сучка, доигралась!

— Что значит, доигралась?

— Где тебя все время черти носят, когда я звоню из Штатов?

— Что, нельзя уже на свою квартиру иногда зайти?

— Там тебя тоже никогда нет!

— Что, нельзя уже иногда телефон отключить?

— Актриса чертова! Колись, где пропадаешь!

— Ты что, так и будешь притворяться, словно не знаешь, как до этого дошло?

— Сучка, ты меня обманываешь!