Шрифт:
Ненавижу праздники. Любые. Будь то мой день рождения, новоселье родственников или масленица на городской площади. В декабре особенно тяжко: Рождество, следом Новый год. Вопреки суете, тревоге и хаосу, которые пожирают уже с конца осени, Рождество – самый любимый день в году. Видимо, это ощущение из детства. Мы всегда ехали в деревню. Праздновали, соблюдая все католические традиции. Одна из них – ужин из двенадцати постных блюд. Каждое нужно попробовать, хотя бы чайную ложку. Даже ненавистную перловку с маком, холодную. Сделать усилие и проглотить кисель – субстанции молочного цвета из отжатых овсяных хлопьев, настоеных с коркой ржаного хлеба, застывшую и напоминающую желе, только без вкуса. Вот даже привкуса никакого. Стол накрывали белой хлопковой скатертью, под которой – сено. Вся семья усаживалась, читали молитву. И только потом – шумные разговоры.
После ужина все вместе ехали в костёл. К началу службы люди уже стоят внутри плечом к плечу. Мы с Андреем всегда поднимались на балкон по деревянным ступенькам. На таких балконах находится орган. Но в деревенском костёле органа не было, зато можно было слушать ксендза с высоты. Слушать нам не хотелось. Поэтому, чтобы как-то скоротать время, мы играли. Поочереди загадывали человека снизу и шептали другу другу на ухо любую примету. Но только одну.
– Бабуля в синем платке.
– Впереди, по центру.
– Нет.
– Слева у скамеек.
– Ага!
– Мужчина в коричневом пальто.
– Прямо внизу, по центру!
– Неа.
Мы могли шептаться долго-долго, пока кто-нибудь не шикнет, или пока не надоест, или пока служба не закончится.
Сейчас, в этой взрослой жизни, всё не так. Когда бабушки умерли, постный ужин готовила мама. Я была на подхвате и мало что запомнила. Когда мама уехала, ужин превратился в мою обязанность. В первый такой год я звонила маме и писала в её старую кулинарную книгу меню для ужина: жареная рыба, винегрет, кутья, кисель из овсяных хлопьев, кисель-напиток, дрожжевые оладьи. Всего двенадцать. Мне хотелось схалтурить и сократить меню наполовину, но Андрей упрямо твердил про традиции. В тот год мы праздновали втроём: папа, Андрей и я. Зачем столько еды? “Традиция”, – был краток Андрей. Не поспоришь.
Блюда, вроде жареной рыбы, квашеной капусты, овощей для винегрета, я приготовила заранее. С остальным нужно было справляться двадцать четвёртого декабря, в Сочельник. То ли неумение рационально распределить время, то ли дел и правда было много, но уже к обеду я в испачканном фартуке и с мокрой от пота спиной хотела швырнуть миску, в которой дрожжевое тесто отказывалось расти, в дальний угол кухни.
Я только пристроила пятую точку на диван, чтобы выдохнуть, телефон запел голосом Imany. На экране – фото Оли.
– Алло? – устало выдохнула я.
– Хэллоу, Карамелька! – только она называла меня так, – Как твои дела?
– Не спрашивай, – вяло ответила я, – ща сдохну от этой готовки! Напомни мне не отмечать праздники, когда мы вырастем.
– Хах, развалина! Чем ты там занята? – её бодрый и радостный голос раздражал, хотя я была счастлива слышать подругу.
– А ты как думаешь? Ужин готовлю, – я искренне завидовала тому, что Оля приезжала на праздники к родителям и ей не приходится накрывать стол из дюжины блюд на несколько персон.
– Ты злая или мне кажется? – она считывала меня по дыханию в трубке.
– Я в ярости. И я устала, – простонала я.
– Такс, давай, собирайся! Тебе надо отвлечься! Заеду через пятнадцать минут! – откуда в ней столько энергии, думала я, и ответила:
– Не могу! Я меня факап с дрожжевыми оладьями! Тесто не поднимается! – я чуть не плакала
– Ну, с этим я тебе не помогу. Может дай ему время? – проговорила Оля с сомнением в голосе, – И себе тоже! Переодевайся, я выезжаю, – отбой.
Я осмотрела разгром на кухне. Кошка Афина сопела на полу. Пристроилась на месте, где плитка была особенно тёплой. Папы с Андреем дома не было, отлучились по каким-то неведомым мне делам. Я злилась, потому что не справлялась. А у нас ещё и ёлка не наряжена. Вытащили её из упаковки, распрямили ветки, так и оставили посреди гостинной.
Развязала завязки фартука, бросила его на стул и пошла переодеваться. Стащила домашние плюшевые спортивки и натянула чёрные высокие джинсы, футболку заменила на коричневый свитер с пуговицами-жемчужинами. Посмотрела в зеркало. Вид уставший, лицо цвета недозревшего банана, волосы рыжие, но уже русые от корней, завязаны в высокий хвост.
Конец ознакомительного фрагмента.