Чтение онлайн

Выйдя из дома Вероники, Роскани в одиночестве побрел по улице. Район был тихим, его жители еще спали. В отдалении раскинулось озеро Лугано, отсюда его вода казалась абсолютно гладкой, без единой рябинки. Что он тут делает? Ищет нечто такое, что могли пропустить все остальные? Пытается в очередной раз продемонстрировать унаследованную от отца бульдожью хватку? Топчется на месте, рассчитывая, что в голову придет подходящий ответ? Или у него возникло ощущение, что нужно выйти на улицу? Вроде того, как если поднесешь магнит к куче опилок, то из нее выскочит потерявшийся гвоздь. Отбросив прочь все догадки, Роскани сказал себе, что вышел ради свежего воздуха, ради момента assoluta tranquillita. Он вытащил из кармана початую пачку сигарет, снова вставил незажженную сигарету в угол рта и повернул обратно, к дому.

Роскани увидел его через пять шагов. Он лежал поодаль от проезжей части, под раскидистым кустом, который не позволил ночному дождю промочить его насквозь. Это был большой конверт из оберточной бумаги, на которой отпечатался след протектора автомобильной шины.

Отшвырнув в сторону сигарету, Роскани нагнулся и поднял находку. Конверт оказался измят сильнее, чем показалось на первый взгляд, вероятно, он прилип к мокрой шине и несколько раз провернулся вместе с ней, прежде чем его отшвырнуло в сторону. Но на бумаге сохранился и другой отпечаток, как будто внутри лежало что-то плоское и твердое.

Вернувшись к дому, Роскани вошел внутрь и отыскал Веронику Ваккаро. Ужасно разгневанная обыском, допросами и продолжавшимся присутствием полиции в ее доме, одетая в халат, она сидела в кухне и держала в одной руке чашку с кофе, а пальцами другой громко барабанила по столу, словно рассчитывала, что этот демарш вынудит власти оставить ее в покое. Роскани вежливо попросил у нее фен для волос.

— В ванной, — бросила хозяйка по-итальянски и добавила с нескрываемым ехидством: — А почему бы вам заодно не вымыться в моей ванне, а потом не вздремнуть в моей кровати?

Незаметно улыбнувшись Кастеллетти, Роскани отправился в ванную, отыскал фен и некоторое время осторожно сушил конверт.

Кастеллетти вошел следом и, стоя за спиной Роскани, глядел, как тот расправил конверт на краю раковины и принялся без нажима водить по нему карандашом — так школьники делают на бумаге отпечатки монет. Мало-помалу на конверте начало проявляться изображение того, что лежало там раньше.

— Господи Иисусе! — воскликнул Роскани, прекратив свое занятие.

На конверте появились довольно четкие буквы и цифры дипломатического номерного знака.

«SCV13».

— Ватикан, — заметил Кастеллетти.

— Да, — согласился Роскани. — Ватикан.

Время подходило к пяти утра, но было еще темно, когда Дэнни показал Гарри, где остановиться — перед старым, но пребывавшем в хорошем состоянии трехэтажным многоквартирным домом 22 на узкой улице виа Николо V. Гарри запер «мерседес», они с Еленой усадили Дэнни в инвалидное кресло и поднялись в маленьком лифте на верхний этаж; там Дэнни достал из кармана ключи, находившиеся все в том же конверте, который отец Бардони передал ему в Лугано. Выбрав один, он открыл дверь с табличкой «Piano За», и они оказались в просторной квартире, выходившей окнами во двор.

Попав в квартиру, Дэнни, заметно уставший от долгой поездки, сразу отправился в кровать. А Гарри, наскоро осмотрев помещение и сказав Елене, чтобы она не впускала в квартиру никого, кроме него самого, удалился.

Следуя инструкциям, полученным от Дэнни, он отогнал «мерседес» за несколько кварталов, а там снял ватиканские номера и поставил прежние. Затем бросил ключи на пол, захлопнул дверь и ушел, пряча номерные знаки под пиджаком. Через пятнадцать минут он вернулся в дом 22 по виа Николо V и поднялся в лифте на третий этаж. Было почти шесть утра, до назначенного прихода сюда отца Бардони оставалось чуть больше получаса.

Гарри ужасно не нравилась вся эта затея. Мысль о том, что Дэнни в его нынешнем состоянии и отец Бардони смогут освободить Марчиано, заключенного где-то посреди Ватикана, казалась ему безумной. Но Дэнни был настроен крайне решительно, и, вероятно, отец Бардони также. Для Гарри это укладывалось в единственно возможную схему: Дэнни попытается освободить кардинала и его убьют; таков, вероятно, был план Палестрины.

К тому же если Фарел подтасовал улики, чтобы обвинить Дэнни в убийстве кардинала-викария, и если Фарел работает на Палестрину, значит, Палестрина сам и организовал это убийство. И Марчиано об этом знал, иначе не сидел бы сейчас под замком. А это значит, что исповедовал брат не кого иного, как Марчиано. И, прикончив Дэнни, Палестрина оборвет единственную ниточку, по которой можно до него добраться.

И с кем же Гарри может поделиться? С Роскани? Адрианной? Итоном? Что он им скажет? Ведь у него нет ничего, кроме подозрений. Более того, даже если бы он имел доказательства, от них не было бы толку, поскольку Ватикан суверенное государство и законы Италии на его территории не действуют. А это значило еще и то, что за пределами Ватикана никто из его подданных не имел законного права что-либо предпринимать. И все же — и это немыслимо терзало Дэнни — если они ничего не сделают, Марчиано будет убит. И Дэнни был намерен сделать все возможное, чтобы этого не допустить, хотя бы и ценой собственной жизни.

— Дерьмо! — буркнул себе под нос Гарри, войдя в квартиру и закрыв за собой дверь на замок.

Ему было ничуть не легче, чем Дэнни. Не только потому, что они братья, но еще и потому, что он пообещал Дэнни, что не позволит ему погибнуть, как погибла Маделин на льду. Почему он так сказал? Кой черт тянул его за язык давать такие обещания брату?

— Я не очень хорошо знаю Рим, потому не сразу поняла, где мы находимся… — Этими словами Елена прервала самокопание Гарри.

— Что вы имеете в виду?

— Я сейчас вам покажу.

Елена вывела Гарри в гостиную, к большому окну. В бледном свете нарождающегося утра открылось то, чего они не видели в темноте, когда приехали. Из окна была видна другая улица, по противоположному краю которой тянулась в обе стороны, насколько хватал глаз, высокая стена из желтого кирпича. За стеной находилось несколько еще плохо различимых в тени зданий, а левее над стеной поднимались верхушки деревьев, как будто стена окружала большой парк.