Демидовы
Шрифт:
Тройка вихрем вынесла сани из Невьянска; полетели мимо леса да увалы, из-под копыт сыпался снег, да в ушах свистел ветер.
В Уктусе над заводом от пылающих домен — зарево. Звездная ночь тиха, над замерзшим прудом разносился стук обжимного молота. В рабочем поселке лежала тьма; перебрехивались псы; только в заводской конторе светились огоньки.
Начальник горных заводов, несмотря на позднее время, все еще работал. Много раз просыпалась кривоглазая стряпуха, сползала с полатей, заглядывала в скважину. Капитан сидел, наклонившись над столом, и писал. В полуночной тишине поскрипывало перо; сальные свечи светили тускло. Повздыхав, стряпуха отходила от двери и снова забиралась на полати; донимал зимний сон…
Сквозь дрему бабе послышались заливчатые бубенчики. Женщина открыла глаза, прислушалась:
«Никак, начальство едет, а может, беси кружат, чать будет около полуночи, петуны пока не пели».
В эту пору на поселке закричали полуночные петухи, а звон бубенцов да погремух не проходил, нарастал и катился все ближе и ближе…
«Уж не к нам ли едут?» — встревожилась стряпуха, откинула шубу и проворно слезла с полатей.
Капитан распахнул дверь и со свечой в руке стоял на пороге. Прислушиваясь, он спросил служанку:
— Кто может быть в такую позднюю пору? Не лихие ли люди?
— Что ты, батюшка, — торопливо перекрестилась стряпуха. — Пронеси и обереги нас, господи!
У дома захрапели кони, осадили, фыркнули; разом смолкли бубенцы.
— К нам, стряпуха. — Капитан вышел на середину горницы. — Иди, открывай! Наехали незваные гости…
— Леший принес их в такую пору. — Стряпуха пугливо поглядела на дверь. — Добрый человек день найдет!
Дверь с грохотом открылась; с клубами морозного воздуха в горницу ввалился незнакомый человек в заиндевелой волчьей шубе. У приезжего глаза — раскаленные угли. Он сгреб горстью ледяшки, намерзшие на бороде, и с хрустом бросил их под порог; крякнул:
— Так, приехали! Здравствуй, господин капитан. Не чаял, не гадал такого гостя, Василий Никитич, но что поделаешь: любо не любо, а принимай.
— Кто вы? — уставился Татищев на гостя.
— Аль не догадываетесь? — улыбнулся приезжий; сверкнули крепкие зубы.
Стряпуха пугливо разглядывала его.
Гость сбросил треух, обнажилась гладкая круглая лысина; он без Приглашения сбросил шубу, располагался словно дома.
— Так! — опять крякнул гость и пошел на хозяина. — Давай, Василий Никитич, облобызаемся. — Он облапил капитана и крепко поцеловал его.
— Да кто же вы такой? Из Санкт-Питербурха? — не мог прийти в себя хозяин.
Гость сощурил глаза:
— Далеконько хватили, господин. Я сосед ваш: Демидов Никита — вот кто!
Капитан недовольно подумал: «Ну и разбойник!»
В сенях кто-то протопал промерзшими валенками, дверь опять распахнулась; вошел кривоногий демидовский холоп Щука. В руках он держал расписной ларец.
— Неси в горенку! — распорядился Никита. — Я по делу к тебе, Василий Никитич; сынок Акинфка по молодости да по глупости бед без меня натворил тут!
Высоко подняв свечу, Татищев провел Демидова в кабинет. Следом за ними вошел холоп и поставил ларец на стол.
Стряпуха недовольно покачала головой: обтаявшие пимы Щуки оставляли на полу мокрый след.
— Извините, у меня тесно. — Хозяин поставил свечу на стол и пригласил сухо: — Прошу садиться.
Демидов оглядел хозяйскую горенку.
— Да, незавидно живете… Ты, Щука, скройся! — приказал он холопу.
В комнате остались двое: хозяин да гость. Татищев выжидательно смотрел на гостя. Демидов молча смотрел в землю: собирал мысли. После длительного раздумья прервал молчание:
— Так! Беда, Василий Никитич, приключилась. Положим, сынок по горячности натворил, но что кругом делается, поглядите!
Неожиданность потеряла остроту. Татищев плотней уселся в скрипучем кресле, построжал:
— Почему насмехаетесь над государственными указами да грабите казенные заводы?
Демидов вскинул жгучие глаза:
— Что вы, Василий Никитич, помилуй бог. Да разве ж можно такое? Тут ошибка вышла… Я вот что вам скажу: виновен сын мой. Так! Но посудите сами, кто заставы учинил да хлебушко не пущает на мои заводы?
— По моему указу учинено это, — решительно сказал капитан, поднялся и заходил по горнице.
— Так! Об этом нам ведомо, — по привычке погладил бороду Никита. — Но что из того выходит, господин капитан? Вот что: народ отощал, мрет. Помните, Василий Никитич: всякому терпению приходит конец. Что будет, ежели изголодавшиеся холопы и приписные мужики поберут колья да прибьют Демидовых, а после того на казенные заводы тронутся да почнут крушить их? Бунт ведь? Так! А царь-государь об этом узнает да спросит: «А кто причина того возмущения? Кто возмутители?» Вот тут, господин капитан, и подумайте. Так!
Демидов сгорбился, смолк. Татищев хотел спорить, но внезапно мысль обожгла его. «А ведь и впрямь, прав Демидов: с голода человек все может сделать, что тогда будет?»
Овладев собой, капитан сказал строго:
— Ничего не будет. А кто беззаконие чинит, о том разберут.
Демидов забарабанил по столу крепкими ногтями:
— Так…
В шандалах оплыли свечи, было далеко за полночь, когда Демидов поднялся; пламя свечей заколебалось; гость поклонился.
— Договорились и не договорились. — Голос Демидова звучал устало и глухо. — Пора и в обратный путь.
Капитан не стал удерживать; взял шандал с оплывшей свечой и вышел провожать гостя…
«Вот человек! Сколько силы и ума, — с удивлением подумал Василий Никитич о Демидове, — трудненько будет с таким тягаться!»
Вдруг он вздрогнул: заметил на столе забытый гостем зеленый ларец. Любопытствующий хозяин приподнял крышку. Ларец доверху был наполнен серебряными рублями.
«Это что же? Подкуп!» — вскипел Татищев и проворно выбежал в переднюю.
— Вернуть! Вернуть! — закричал он стряпухе, и та, накинув платок, выбежала на мороз.