Демидовы
Шрифт:
От стола оторвался писчик, просеменил к прибыльщику и зашептал:
— Да какой тебе приказчик! Это сам Никита Демидов!
Прибыльщик остолбенел.
— Но-о! Вот дьявол! — Фискала охватила жгучая досада; он махнул рукой и вышел на крыльцо. — Эх, орясина! — укорял себя прибыльщик и тыкал под нос себе кукиш. — На, выкуси! Как малое дите обвели. Вот цыганище! Ух ты, сатана!
Он вышел на площадь; на ней густо толпился народ, звонко зазывали калашники, блинники, квасники. На башне отзванивали часы. Над Кремлем — низкое и хмурое небо.
Прибыльщик шел, расталкивая людей и ругая свою опрометчивость.
— Эй, эй, посторонись! — Мимо нестеровского носа проплыла дубовая оглобля. — Народ расступился перед грохочущей по камням телегой. Тяжелые кони протопали мимо прибыльщика.
Два пьяных посадских мужика спускались к Замоскворечью; они шли в обнимку и во всю глотку орали песни.
«Питухи-зашибалы, — подумал прибыльщик, и вдруг его осенила мысль: — А что, если еще раз испытать счастье?»
— Эй вы, людишки, кто будете, куда бредете?
Питухи остановились, хмельными глазами посмотрели на прибыльщика:
— Сам кто? Пшел!
Фискал снял колпак.
— Я, братцы, ничего. Иду в царево кружало, а дружков у меня нету. Идем вместях!
— Алтыны есть?
— Есть!
— Ой, мил-друг, дай расцелуем!
Пьянчуги полезли к прибыльщику целоваться; он слегка отстранился и поднял руку:
— Куда лезешь! Давай пить будем, гулять будем! А дело — делом!
— Пошли в кружало, мил-друг!
Шатаясь, с бранью пошли они к царскому кружалу.
Над Москвой спустилась звездная ночь; на кремлевских стенах перекликались караульщики:
— Славен город Москва!
— Славен город Новгород!
— Славна Рязань!
На Балчуге в кабаке, с той поры как побывал тут Акинфка Демидов, нисколько не изменилось: было так же шумно, сумеречно от табачного дыма. От людского дыхания в светце колыхалось пламя. В полутьме галдели хмельные посадские людишки, нищеброды и неведомые гулящие люди. Целовальник разливал по ендовам и посудинам вино.
Кабацкие ярыжки сидели за столом в дыму и пели.
Прибыльщик отменно напоил посадских питухов, завел в подклеть и закрыл на запор.
— Ты, Ермил, в оба гляди, этих питухов без меня не выпущай, — строго наказал он целовальнику. — Когда от хмельного очухаются и в разум войдут, кликни меня. Чуешь?
— Чую, господин прибыльщик. — Целовальник поклонился Нестерову.
Чтобы питухи не блажили в подклети, им вбили в рот кляпы. Они безмятежно спали, а вокруг них бегали мерзкие серые крысы…
После этого случая прошло несколько дней, и сенат снова получил донесение на Никиту Демидова. Теперь на Демидова доносили посадские людишки Иван Кадлин да Михаила Оленов.
Бойкие посадские люди написали складное донесение: всячески пороча Демидовых, просили они сенат отдать им завод и отпустить взаймы из государевой казны десять тысяч рублей; за все сулили государству немалую прибыль и горы железа.
Обер-секретарь сената положил на грамоте челобитчиков повеление: «Допросить, согласно с изложенным у фискалов, Никиту Демидова и обоих челобитчиков».
Возмутилось сердце Демидова; полноводно разлились весной реки; с Каменного Пояса плыли струги, груженные железом. Акинфка торопил батю доглядеть на пристанях за выгрузкой и сдачей железной клади. А где тут съездить на волжские или камские берега, если не отпускают из Москвы? Паутиной оплело Никиту Демидова крапивное семя, и теперь барахтайся в ней, сутяжничай, а заводы остаются без хозяйского глаза.
Однако Демидов и виду не подал о своей кручине, явился в сенат бодрым и спокойным.
Первоприсутствующий поманил Никиту к себе:
— Что, Демидов, опять встретились? Никак нам не разойтись. Вот твои супротивники!
— Да-к, — вздохнул Никита, — сих людей я впервой вижу, господин сенатор, дел с ними не имел и о чем жалоба на меня — не ведаю.
Председательствующий кивнул головой посадским:
— Подойдите сюда да поведайте господам сенаторам, кто такие, откуда и о чем челом бьете?
Сенаторы с любопытством разглядывали посадских людишек. Кафтаны на них незавидные, сапоги пыльны, стоптаны. У белобрысого челобитчика повязана опухшая щека; на плешивой голове, как заячьи уши, торчали углы платка. Он толкнул в бок товарища:
— Говори ты, а у меня зубы окаянные ноют…
Демидов усмехнулся в бороду и подумал: «Не от битья ли? Ишь морда запухла. Хват!»
Черный как жук посадский исподлобья угрюмо поглядывал на сенаторов. Плешивая голова его поблескивала. Он поклонился и, не глядя на Демидова, начал речь:
— Ваше сиятельство, народ мы смирный и честный. Честность наипаче оберегаем мы, ибо ведаем, что сия душевная приметина дороже сребра и злата.
Председательствующий сдвинул брови, на переносье легла глубокая складка; однако сенаторы терпеливо выслушивали речь посадского. Тот между тем продолжал:
— Кличут нас, честных людей: меня — Иван, сын Кадлин, калужанин я. Ведомо вам, что про калужан гуторят: козла-де в соложеном тесте утопили, — так не верьте сему, господа сенаторы, то одно поношение калужских!
Сенаторы переглянулись; обер-фискал пожал плечами; Демидов наморщил лоб.
«Ишь шустрый, словоблуд», — сердито подумал он.
Первоприсутствующий постучал перстами по столу:
— Ну, дале, кто сотоварищ, как кличут?
Сотоварищ выставил вперед козлиную бороденку, вылупил глаза на сенаторов. Посадский сморкнулся, персты утер о полу кафтана, продолжал: