Деде Коркут
Шрифт:
Все сорок причитали над Туралом, каждая повторяла свое, и всякий раз люди Кыпчак Мелика считали ту, что говорила, Бурлой-хатун. И Бурла-хатун смогла поплакать среди общего плача.
Сорок женщин рыдали по Туралу, словно было у него сорок матерей. Сорок подхватывали причитания единственной. И все они ласкали Турала, и среди них — Бурла-хатун:
— Сынок, сынок, мой сынок,Остов моего дома, опора моего жилища, сынок,Цветок дочери моей — невесты, сынок,Девять месяцев я тебя во чреве носила,Через девять месяцев на свет породила,С пеленок к груди своей прижимала,С колыбели к солнцу на руках своих поднимала…Турал сказал, обращаясь ко всем сорока:
— Матушка моя! Что ты плачешь, что горюешь? Что терзаешь душу мою? Зачем напоминаешь мне минувшие дни? Ох, мама, мама! Разве от арабских коней не родится жеребенок? Разве от красных верблюдов не родится верблюжонок? Разве от белых баранов не родится ягненок? Будь здорова, мать моя, да будет здоров мой отец! И разве у вас не родится сын, подобный мне?
Женщины снова зарыдали.
Турал обратился к врагам:
— Я в последний раз увидел лик матери моей, и в сердце у меня не осталось тоски. Теперь ведите меня, вешайте на крюк.
Они ничего не поняли.
— А кто из них твоя мать? — спросили они.
Турал отвечал:
— Любая!
Газан скакал во весь опор.
Поодаль от него, в том же направлении скакал Гараджа Чабан.
На вершине Высокой горы пылали два костра. Где-то далеко-далеко, на вершине другой горы, тоже загорелись два костра: и туда достигла весть с Высокой горы.
Газан скакал…
Близ лагеря Кыпчак Мелика росло могучее ветвистое дерево. Палач перекинул веревку через толстый сук, стянул крепким узлом.
Другой палач подтащил связанного по рукам и ногам Турала к виселице.
Турал молвил:
— Пока не замер мой последний вздох, принесите мою кобзу, я сыграю.
Кыпчак Мелик позволил, и принесли кобзу. Турал взял кобзу, поцеловал, приложил к глазам, прижал к груди, заиграл, запел:
— Жаль мне коня, ржущего, что остался с пустым седлом!Жаль мне отца и мать, стонущих, приговаривая: «Сынок, сынок!»Жаль мне Гюнель, плачущую о брате и о возлюбленном!Жаль мне самого себя, от жизни не уставшего, молодечеством не утомленного!Кыпчак Мелик на помосте своем расхохотался, люди его рассмеялись. Глядя из окна темницы, сорок женщин горько плакали.
Теперь уже на многих горах, далеко-далеко горели по два костра. Весть облетала народ.
Припадая к гриве каурого коня, мчался Газан — и вдруг натянул узду. Он достиг стойбища Кыпчак Мелика. Огляделся Газан, поправил снаряжение.
Оглядываясь вокруг, увидел Газан столб пыли на дороге. Пригляделся — и узнал догнавшего его всадника: это был Гараджа Чабан. Газан молвил:
— Зачем ты здесь, пастух?
Чабан отвечал:
— Я здесь, чтобы тебе опорой быть.
Газан молвил:
— Пустое говоришь, пастух! Кто ты, чтобы опорой быть мне, Газан-хану? Хочешь, чтобы джигиты на свадьбе или на поминках говорили, что Газан сам не в силах спасти свой дом, что ему на помощь пришел пастух? Слезай с коня!
Пастух огорчился, но не хотел гневить Газан-хана, спешился.
Газан молвил:
— Поди сюда, стань под дерево.
Метнул аркан и крепко привязал пастуха к толстому стволу.
Пастух сказал:
— Зачем ты так, Газан?
Газан ответил:
— Враг напал на мой дом, я и буду с ним биться. Сокрушу врага освобожу тебя. Погибну — оставайся и ты здесь, на корм птицам и червям! Может, поймешь, что, не испросив позволения, сражаться с чужим врагом постыдное дело у нас в народе.
Газан вскочил на коня и поскакал дальше.
… Палач надел петлю Туралу на шею. Турал вновь заиграл на кобзе:
— Дерево, дерево, большое дерево!От тебя мосты через бурные реки, дерево!От тебя корабли на синих морях, дерево!Погляжу вверх — не видно твоей верхушки, дерево!Погляжу вниз — не видно твоего корня, дерево!Повесят меня — ты ли выдержишь тело мое, дерево!Если выдержишь, поплатись за юность мою, дерево!Кыпчак Мелик сделал знак, палач отнял у Турала кобзу, швырнул ее на землю, кобза разлетелась на куски. Палач дернул веревку — Турал повис в воздухе.
Глядящая из окна темницы Бурла-хатун закричала:
— Сын мой, Турал!
Кыпчак Мелик и его люди поняли, кто из дев Бурла-хатун, перекинулись жадными взглядами.
И тут ветвь обломилась. Турал упал на землю. Он остался жив.
Кыпчак Мелик завопил:
— Жена Газана Бурла-хатун — вон та высокая! Живо ко мне ее! — Потом указал палачу на Турала: — А ему руби голову мечом, не тяни дела!
Палач занес меч.
Вдруг в воздухе просвистела стрела и вонзилась в руку палача. Меч упал.
На вершине холма, сидя в седле, Газан второй раз натянул тетиву и уложил палача навеки.
Враги, обернувшись, увидели Газана, растерялись. Кто на коня садился, кто меч пристегивал, кто кольчугу натягивал.
Кыпчак Мелик засуетился на своем помосте. Подвели ему коня, он сел в седло.
Газан закричал:
— Эй, Кыпчак Мелик! Подлый сын подлеца! Теперь я покажу тебе, чем кончается вероломство! Если ты мужчина, выходи на площадь, узнаешь, как сладка жизнь, будешь рвать кровью. Я один против вас. Если ты не выйдешь мне навстречу, пусть вся твоя орда знает, что ты не мужчина, а баба с птичьим сердцем. Повяжи на голову платок, сводник!
Люди Кыпчак Мелика смотрели на него не отрываясь: ждали ответа.
Кыпчак Мелик не ударил в грязь лицом, вооружился, снарядился, поскакал прямо на Газана.
Газан пустил стрелу — Кыпчак Мелик уклонился, стрела пролетела мимо. Кыпчак Мелик пустил стрелу — Газан отстранился, стрела пролетела мимо.
Начали они драться на палицах — ни один не мог одолеть. Перетягивали друг друга — ни один не мог одолеть. Привязанный к дереву Гараджа Чабан смотрел на битву.
Люди Кыпчак Мелика тоже смотрели, как сражается их предводитель. Вооруженные, снаряженные, стояли они наготове.