Дай-сан
Шрифт:
Испуганный скакун рванулся вперед, волоча за собой риккагина, прямо на линию пик, над которыми реяли знамена с ящерицами. Хрустнула кость. Нога высвободилась из стремени, и Эрант остался лежать как мертвый, поверх кучи окровавленных трупов, над которыми вились мухи.
Саламандра уже отвернулся от него, направляя пехоту в небольшую брешь, образовавшуюся в оборонительных порядках войска людей.
Боннедюк Последний погнал луму через неглубокую лощину, промчался мимо изуродованного бездыханного тела риккагина Эранта.
Он направлялся прямо к Саламандре.
Грохот копыт его собственного скакуна отдавался эхом у него в ушах. Он вспомнил о Хинде, который остался за стенами Камадо – в безопасности; Хинд не желал расставаться с ним, но он все-таки подчинился, зная, в чем состоит его долг. Еще он подумал о волшебном устройстве, тикающем в его потертой кожаной котомке в одной из казарм Камадо. Он специально оставил Риаланн там, вполне отдавая себе отчет, чем все это может закончиться. Только теперь он наконец осознал в полной мере смысл своих долгих безрадостных поисков через века и эпохи, за пределами самого Времени.
Он размахивал иззубренным, почерневшим от крови мечом, к клинку которого прилипли осколки белых костей.
– Токаге! – крикнул он. – А вот и я! Не меня ли ты все утро искал?
Медленно, бесконечно медленно в его сторону повернулась громадная голова с обвислыми складками жира, скрывающими черты лица. Черные, ониксовые глаза, тусклые, словно гранит, уставились на него, и толстые губы слегка искривились.
– Глупость ты совершил, заявившись сюда, – вымолвил Саламандра, и голос его монотонным звуком разнесся над шумом бушующей схватки. – Но я знал, что ты придешь.
Боннедюк натянул поводья. Недовольный лума взвился на дыбы, пританцовывая на раздробленных черепах убитых, – он хотел мчаться дальше.
– Представить себе не могу, как тебе удалось избежать смерти, – проговорил маленький человечек.
Лицо Саламандры не выражало ни гнева, ни удивления.
– А ты думал, что я ей поддамся? Мне казалось, ты знаешь меня получше. – Он весело хохотнул, а потом вдруг умолк, склонив голову, будто прислушиваясь к этому давно забытому, непривычному звуку.
Его беспокойно окликнул кто-то из охранников.
– Встать по периметру, – приказал он негромко. – И смотрите мне, чтобы никто не пробился.
Воины разъехались, окружив Саламандру и Боннедюка плотным кольцом. Рядом со своим господином остались лишь два знаменосца с черными штандартами, плещущимися на ветру, точно огромные крылья ночной хищной птицы.
– Нет-нет, – сказал он Боннедюку Последнему. – Странно, что ты не догадался. А я-то считал тебя человеком умным… Выжили только мы. А как? Почему? Подумай! Я, как и ты, заключил договор.
– С этой тварью. И с помощью его могущества ты промчался через столетия, как зверь, в которого ты превратился. Сколько жизней…
– Безжалостный ветер задувает свечи. Все они ничего собой не представляли. – Он натянул поводья, чтобы успокоить свое черное чудовище, волновавшееся из-за запаха свежей крови. – Нет, я, пожалуй, поправлюсь: они кое-что собой представляли, но по сравнению со мной это было почти ничего, ибо себя я ценю превыше всех прочих…
– Если бы здесь был дор-Сефрит…
На лицо Саламандры на миг набежала тень.
– Но его здесь нет. Его уничтожили. Да, – подтвердил он, заметив выражение лица Боннедюка Последнего. – Это все же свершилось. Он ушел навсегда. Как он и предрекал, Дольмен уничтожил его, напав в самый неподходящий момент, когда он занимался другими делами. Эта схватка немного отсрочила пришествие Дольмена, но, по-моему, оно того стоило. Больше не будет никаких козней…
Черный зверь поднялся на дыбы, бешено закатив глаза.
– Теперь остались только ты и я. Поскольку ты последний из своего племени и ты один можешь сказать Ронину…
Боннедюк Последний пришпорил луму, возликовав в глубине души, но стараясь при этом сохранить каменное выражение лица. Дольмен не мог не знать о появлении Воина Заката и о том, кем он был раньше, но предпочел не сообщать об этом своим подручным.
– Конец близок, Токаге! – воскликнул он, приближаясь к черному исполину.
Сейчас с ним не было Риаланна, и защиты от него не дождаться, но Боннедюк оставался спокоен. Когда-то ему вручили этот священный дар, от которого он не мог отказаться, как не мог отказаться и от мучительных поисков сквозь века – не мог после того позора, который навлек его господин на его народ.
– Ты произнес мое старое имя! – прошипел Саламандра, и его лицо в первый раз исказилось от гнева. – На колени, ничтожный, ибо лишь на коленях дозволено произносить его!
Он взмахнул рукой.
Боннедюк Последний все же успел их заметить.
Сюрикены. Черные металлические звезды.
Его ноги уже освободились от плена стремян.
Он соскользнул с седла.
Ни на что другое времени не оставалось.
Он услышал жужжание, словно мимо пролетел рой рассерженных пчел. Два сюрикена вонзились в голову лумы; скакун опустился на колени и завалился на бок, и Боннедюку пришлось откатиться по грязи в сторону, чтобы его не раздавило.
По липкой, скользкой земле, ощетинившейся разбросанным оружием. Под раскатистый хохот Токаге, под эхо из коридоров Времени, грохочущее у него в голове, под смех, прокатившийся по долгим эпохам, когда он влачил свое жалкое существование, насмехаясь над всеми людьми, добрыми и достойными, кровь которых он пролил. Токаге! Кости, которые он поломал, слезы, смерти, причиной которых он стал. Невыразимая мука.
Боннедюк Последний поднялся, вскарабкавшись на груду тел, мертвых и умирающих. Нога у него болела, но разум сам по себе отключился от давно знакомой, ставшей привычной телесной боли. Теперь он настроился только на скорбь своего давно мертвого народа. Народа, который не успокоился в вечности. Который взывает о мщении. Народа, опозоренного историей. Опозоренного Токаге, его властелином.