Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
Кроме капитана, из экипажа здесь были двое. Высокий, очень худой штурман (он безразлично стоял у судового пульта ко всем спиной) и крепкий широколицый дядька. Он качнулся вперед в ответ на оклик.
— Боцман, принесите из моей каюты желтую кожаную папку. Она у изголовья на полке.
Боцман был не похож на боцмана. Он похож был… пожалуй, на того охранника, который в мае гонялся за Оськой. Правда, не в камуфляже, а в сизой робе, и старше того, но взгляд такой же… Да все они похожи, такие…
Боцман не сказал обычное “есть, капитан”, молча шагнул к двери мимо патрульных. Те на него оглянулись. И Ховрин оглянулся. И увидел Оську.
Ховрин сказал бесцветно:
— Марш в яхту. Живо. Дома поговорим…
Оська спиной вперед выкатился из рубки. И по трапам — вниз. Быстро, но… бесшумно. Будто чуял что-то.
Суровость Ховрина не обещала хорошего, и все же не это было главное. Главное… то, что вдоль ограждения нижней палубы, пригибаясь, шел боцман. Тоже бесшумно.
Разве каюта капитана внизу? На “Соловьевске” все каюты комсостава были на верхних палубах.
Не стукнуть бы подошвой, не выдать себя. Оська, цепляя сандалии друг за дружку, тихо стянул их, оставил на палубе. Босиком-то — как кошка…
Он крался за боцманом почти до кормы.
Какая опять сила двигала Оськой? Даниэль? Память о сигнале двух флагов? Азарт? Инстинкт? Или догадка, что должен сбыться недавний сон? По крайней мере, Оська ни на миг не усомнился, что поступает как надо. Пускай Ховрин хоть заживо сожрет его!
Кормовая палуба была заставлена контейнерами. Горел гакабортный огонь — бросал свет в море, но отраженных лучей хватало, чтобы смутно видеть все вокруг.
Оська присел на корточки. Урчали под палубой двигатели — на холостом ходу. Волна была заметнее, чем во время плавания на “Маринке”. Пологая зыбь медленно поднимала корму, держала ее несколько секунд, уходила к носу, и корма мягко опускалась. Контейнеры еле слышно поскрипывали.
Боцман оглянулся. Но Оська, укрывался во тьме, съежился, вцепился в трос, притянувший контейнер к палубе. Трос чуть заметно вздрагивал (или это сам Оська?).
Боцман шагнул дальше.
Один контейнер стоял отдельно, позади всех, прикасаясь к другим лишь торцом. За ним была пустая палуба.
Правду говорили, что “Согласие” переделано в сухогруз из большого траулера. На палубе был виден слип — такой пологий и широкий спуск, по которому сбрасывают в море громадные сети — тралы.
Боцман у бортового ограждения нагнулся над кнехтом — двойной швартовой тумбой с перекладиной. Завозился… Что он делает?
Оська вытянул шею и… услышал голоса. Очень глухие, с неразборчивыми словами. Будто… из другого пространства.
Но нет, не из чужого пространства были голоса. Из отдельного контейнера. Оська понял это, когда услышал стук. Изнутри кто-то бил кулаком!
Громадный дощатый ящик с железными скобами был камерой!
А боцман разматывал с кнехта тяжелый трос. Тот, что охватывал контейнер и не давал ему отделиться от остальных!
Не будет троса — и при первом же сильном качке контейнер скользнет к слипу. И еще, еще… Сколько качков надо, чтобы контейнер подъехал к слипу и плавно ушел в море? Сколько минут?
Заорать? Кинуться в рубку? А если он не успеет?
Оська, забыв про осторожность, не сидел уже, а стоял. И не сразу понял, что белые квадраты юнмаринки светятся в темноте. А когда понял — поздно! Боцман летел к нему в длинном тренированом прыжке.
— А… — и твердая, как дерево, ладонь захлопнула Оськин рот.
— Ты откуда, поскрёбыш?.. А! Ты — с ними! Сявка сыскная. Нам свидетели ни к чему…
Оська забился в боцманских лапах. Толку-то! Комарик в кулаке гориллы…
— Потрепыхайся, рыбочка. Напоследок — оно приятно. Поживи еще чуть-чуть…
— М-м…
— Помычи, теленочек. Как перед ножичком…
Зловещая ласковость палача обволокла Оську ужасом. Не отпуская Оськин рот, боцман прижал невесомого мальчишку к вонючему туловищу.
— Ну-ка, моя птичка… — Тряпичный жгут врезался Оське между губ, между зубов, чуть не разорвал щеки. Видимо, это был скрученный боцманский платок. Он впитал в себя вонь хозяина: запахи табака, мочи, водки, немытого тела… Оська захрипел. Боцман намертво стянул концы платка у него на затылке.
— Теперь давай ручки… Вот так. Хороший мальчик… — Кожаный брючный ремешок стянул Оськины запястья за спиной.
Боцман качнулся в сторону, чем-то скребнул по железной палубе. И холодный металл обнял Оськино горло. Как стальные пальцы.
Оська понял, чтоэто. Такелажная скоба. Вроде той, которая на Цепи помешала Норику, только поменьше — как раз, чтобы плотно охватить мальчишкину шею.
Боцман поднес Оську к контейнеру, прижал затылком к доскам, сунул в скобу винтовой нагель. Задергал пальцами — закручивал, гад! И не просто закручивал, а просунул нагель еще в одну скобу — в плоскую, привинченную к контейнеру.
Оськина шея оказалась прикованной к железной полосе. Причем так, что голова была скручена набок, как у птенца со свернутой шеей. Ноги едва доставали до палубы, и он стоял на пальчиках…
— Гуд бай, рыбка. Жаль, нет времени посмотреть на твой последний танец.
Это был выродок. Оська слышал про таких. Про тех, кому чужие муки слаще всякой радости. Он читал, как такие сволочи в Саида-Харе связывали по двое пленных ребятишек и сталкивали в пропасть. Как заливали им в горло мазут…
Боцман похлопал Оську по перекошенной щеке и ушел.
Вот и всё…
Что Оська мог? Только колотить пяткой в контейнер. Заколотил. В ответ послышался стук. Голоса… Не разобрать. Какая разница? Они все равно не помогут. Да и колотить долго было нельзя. Приходилось стоять на пальцах одной ноги, а это больно…