Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
— Это мой верный паж!
А еще она звала его "мон пет и тамбурильеро" — мой маленький барабанщик.
И обращалась с ним порой как с малышом.
Отобрала у него суконное обмундирование, из обрезка бархатной кулисы сшила костюмчик с откинутым на плечи брюссельским воротником. По утрам целовала в обе щеки и давала чашку горячего шоколада.
В глубине души мальчик понимал, что у бездетной и незамужней Катрин — мечта о своем сынишке. Была Катрин не так уж молода, как виделось поначалу. На сцене — юная красавица, а дома заметны морщинки под кремом и пудрой. Но все равно красивая. И добрая. Мальчик терпеливо сносил ее ласки (порой они были даже приятны). Только растопыривал локти и сердито сопел, если поцелуи и пахнувшие шелком и мазями объятия становились чересчур жаркими.
Лишь однажды он заспорил и заскандалил отчаянно — это когда Катрин вознамерилась самолично выкупать его в своей привезенной из Парижа ванне:
— Вы с ума сошли? Мне двенадцать лет! Я волонтер императорской армии!
— Ах, простите, мой генерал! Я забыла, что вы уже взрослый! Ну, тогда позволено мне будет хотя бы расчесать ваши волосы?
Волосы отросли чуть не до плеч, превратились в локоны. Катрин умоляла не стричь их…
При всей приятности той жизни в ней было и досадное — частые укоры совести: он тут живет как принц, а боевые товарищи мерзнут в блиндажах…
Конечно, никакой он был не принц. Костюм — из потертой театральной тряпицы, брюссельские кружева воротника — из остатков старого платья. И спал не на перинах, а на походной койке за ширмой, в тесной комнатушке полубродячей опереточной певички. Но все-таки…
Хотя, с другой стороны, он в законном отпуске. К тому же, все равно скоро весна…
В конце февраля Катрин стала кашлять, и военный врач капитан Депардье сказал, что ей пора возвращаться домой — здешний климат погубит ее.
— Поедем со мной, мой маленький! Будем жить у моей мамы, пойдешь в школу. Или запишем тебя в хороший пансион. Станешь ученым!..
— Я же барабанщик! Солдат!
— Ты волонтер. И даже не совсем настоящий — ты не подписывал контракт. Имеешь право закончить службу, когда захочешь!
Она не понимала. У него было одно право: вернуться в полк, к боевым друзьям, к капралу Бовэ и, если надо, умереть за императора!
Катрин присела перед мальчиком на корточки. В глазах — блестящие капли.
— Господи… а з а ч е м?
— Что зачем?
— Всё это… Вся эта война?
Барабанщик пожал плечами. Война была ради победы, ради славы. И раз она не окончена, его место здесь. Он знал это нерушимо.
Хотя расставаться с Катрин было очень жаль. Он… да, он даже заплакал, когда прощались у шлюпки — та должна была увезти пассажиров на стоявший в бухте пароход-фрегат "Версаль". Катрин тоже плакала. И последний раз прижала мальчика к себе. Он опять был в форме Второго Колониального полка.
В тот же день мальчик вернулся в резервный лагерь.
Был уже март и начинала зеленеть окрестная степь. Через Большую бухту дул теплый южный ветер, трепал мальчишкины локоны. Стричь волосы мальчик не стал, оставил их на память о Катрин. Полковой устав это не запрещал.
4
Весной мальчик со своим барабаном дважды ходил в атаку. Правда, с врагом лицом к лицу не столкнулся ни разу, потому что полк двигался во втором эшелоне штурмующей дивизии. Но и здесь было опасно. Лопались бомбы, посвистывали пули. То там, то тут, взмахнув руками, падали вниз лицом солдаты. Но мальчик знал, что с н и м такого не случится. Просто потому, что э т о г о н е м о ж е т б ы т ь. И вообще казалось, что все не по правде, а как бы снова на театральной сцене, только на громадной.
Обе атаки закончились неудачей. Пришлось отходить в надоевшие траншеи. Мало того, во втором бою осколком разворотило у барабана бок. Мальчик не испугался и тогда, только очень разозлился. И с горячей досадой выпалил в сторону вражеских позиций из своего длинного пистолета.
А о барабане, по правде говоря, он не очень жалел. Тот был слишком тяжел, путался под ногами, а храбрую атакующую дробь все равно никто не слушал. В следующую атаку можно будет идти налегке. Звание барабанщика за мальчиком все равно сохранилось. И красные с желтыми галунами наплечники — тоже…
Первый общий штурм вражеских бастионов случился лишь в середине лета. Капрал Бовэ сердито сказал:
— Нечего тебе туда соваться, дело будет жаркое. Иди помогать лекарям, у них не хватает людей. Так приказал командир батальона.
Вот еще! Полковые барабанщики не обязаны подчиняться батальонным командирам. На то они и п о л к о в ы е. Так рассудил мальчик. И когда штурмовая колонна по сигналу боевых рожков выдвинулась из траншеи, он со своим тяжелым пистолетом наперевес — как с ружьем — оказался в шеренге между двух полузнакомых солдат.
— А ты куда?!
— Куда надо!
— Марш назад!
Но тут опять затрубили горнисты — и вперед, вперед!
— Да здравствует император!
Сперва быстрым шагом, потом бегом. Вверх по пологому склону — по сухой глине и сожженной траве. Медное солнце в рыжем дыму, синие дымки ружей, тяжелый топот, крики, запах горелого тряпья… Шеренги смешались, теперь каждый был сам по себе. Тот солдат, что рявкнул "марш назад!", вдруг согнулся, уткнул штык в землю, встал на колени, повалился набок… Все равно вперед!
— Да здравствует император!
Впереди тоже что-то кричали. Мальчик увидел совсем близко на склоне сложенный из мешков и длинных корзин бруствер. Туго ударял навстречу воздух. Черные орудия выплевывали желтый огонь. На стволах вздрагивали сплетенные из корабельных канатов щиты.
— Да здравствует им… — Трах! Ударило над головой, свистнуло. Солдаты по сторонам падали непрерывно. И стало наконец страшно.
Главный страх был даже не в том, что вокруг то и дело валились люди. Что-то изменилось в о о б щ е. А, вот что! Люди бежали не только к бастиону. Бежали и о т б а с т и о н а! Солдаты в незнакомых мундирах, в фуражках без козырьков, в белых перекрестьях ремней. Бойцы сталкивались, перемешивались, как-то неуклюже махали ружьями со штыками. И нарастал, нарастал крик: