Чтение онлайн

– Почему? Она была расстроена. Кому же ей еще звонить?

– Но ведь я только что просила ее этого не делать.

– И она обещала?

– Не совсем. Она сказала, что считает нас обоих очень незрелыми.

– Ага, она так и знала, что ты передашь мне ее слова.

– А еще что она сказала?

– Сказала, что ты говорила ей, что я по-прежнему тебя люблю.

– А ты что на это сказал?

– Забыл. Я сказал, что, наверное, так оно и есть – в каком-то смысле. Не знаю, почему это должно было ее расстроить – она ведь и сама так считала. Это же ясно.

– А почему это должно быть так уж ей ясно? Ты ведь говорил ей, что любишь ее, ты спал с ней, ты всем своим поведением давал ей понять, что я для тебя ничего не значу.

– Ты думаешь?

– Конечно, детка. Не будь таким тупицей, или садистом, или кто ты там еще есть. Ты же дал ей понять, что любишь ее.

– Ну, конечно, но только мои чувства к ней вовсе не исключают того, что я могу питать чувства и к кому-то еще.

– О, безусловно.

– Ну вот, теперь ты разозлилась. Это безнадежно. Почему бы вам не пристрелить меня и не жениться друг на дружке?

– А мы друг дружке не нужны. Мы попытались было обняться, как сестры, и отскочили друг от друга, как две мокрые кошки.

– Она сказала, ты просила ее какое-то время держаться от меня подальше.

– До конца лета. Мы же об этом с тобой условились.

– Вот как?

– А разве нет?

– Но я не думал, что ты отправишься туда и все ей выложишь.

– Ничего я ей не выкладывала. Я была с ней предельно любезна – до тошноты.

– Она сказала, ты была очень холодная и наглая.

– Не правда. Нет. Если кто и был наглый, так это она. Да и вообще, на мой взгляд, она та еще штучка.

– Она считает, что ее предали, – попытался оправдать ее Джерри. – Говорит, что влюблена в меня, а я просто играю ею.

– Что ж. В общем-то ты ведь и сам признался мне, что для тебя это лишь эксперимент. Тебе интересно посмотреть, что будет. Если я взорвусь, это избавит тебя от необходимости принимать решение.

– Не совсем так. Во-первых, еще немного, и ты бы догадалась. Во-вторых, она торопила меня, чтобы я что-то предпринял.

– И все же, по-моему, говорить, что ее “предали” – это уж слишком. Если кого и предали, так меня. Но никто из вас, видно, не намерен принимать во внимание, что и я имею право на чувства. Во время разговора с ней мне то и дело приходилось напоминать себе, что виновата-то не я. Вы оба, видно, считаете меня удивительно черствой – давно бы, мол, пора взять и сдохнуть.

– Ни Салли, ни я этого не считаем. Только, пожалуйста, не плачь. Ты же героическая женщина. Салли так и сказала.

– А что она еще обо мне сказала?

– Сказала, что ты очень складно говоришь.

– В самом деле? Это смешно. Я же говорила совсем не складно. Точно стреляла короткими очередями в разных направлениях.

– Она что-нибудь говорила о Ричарде?

– Почти ничего.

– А что она сказала про детей?

– Она, видимо, считает, что дети не играют во всей этой истории существенной роли. Она считает, что они – лишь предлог, которым мы пользуемся.

– Так она и сказала?

– Намекнула.

– А еще что было? – Эта его жажда слышать слова Салли казалась неутолимой – бездонный колодец, который ей придется без устали наполнять.

– Дай подумать, – сказала Руфь. – Да. Ей очень хотелось знать, кто был моим любовником, и она спросила, не Дэвид ли.

– Прости меня, солнышко, за то, что я проболтался. Но я подумал: пусть узнает, это хоть как-то уравняет вас.

Руфь невольно рассмеялась, несмотря на слезы и вермут, представив себе Джерри в роли рассудительного устроителя этого небольшого состязания двух кобылиц.

– Что тут смешного?

– Ты смешной.

– Вовсе нет, – сказал он. – Я вполне разумный, приличный человек, стремящийся никого не обидеть и одновременно принимающий участие в бесконечных идиотских совещаниях, на которых пытаются установить, какого оттенка серого цвета должен быть средний представитель третьего мира в этих идиотских тридцатисекундных вонючих сериях! – Поскольку она никак не реагировала на этот вопль души, он вдруг спросил:

– А это все-таки был Дэвид?

– Нет, это был не Дэвид Коллинз. Меня никогда не влекло к Дэвиду Коллинзу. Я даже танцевать с ним не могу. И мне не нравится, что мой роман превращают в забавную историю для всеобщего увеселения.

– Вовсе нет, солнышко. Все относятся к этому очень серьезно. Собственно, я считаю твой роман тем катализатором, который всем нам необходим.

– А я считаю, что этот катализатор необходим прежде всего твоей подружке для вполне дружеского шантажа.

– И откуда только у тебя такой макиавеллиевский ум? Что еще сказала Салли? Она подписала этот контракт “руки прочь”, который ты ей предложила?

– Ничего подобного. Она все твердила, что решать должна не она.

– А кто же – ты или я?

– Ты. Мужчина. Господи, эта женщина произносит слово “мужчина”, точно святее его в языке нет, меня чуть не стошнило.

– Да как же я могу решить? Я же далеко не все знаю. Не знаю, любишь ты меня или нет; ты говоришь, что любишь, но я этого не чувствую. Возможно, на самом деле ты как раз хочешь, чтобы я развелся с тобой, но молчишь из вежливости. Может, это будет самым счастливым событием в твоей жизни.

– Сомневаюсь, – медленно проговорила Руфь, пытаясь представить себя разведенной – одинокая, босая, седеющая.

А Джерри торопливо продолжал:

– Я не знаю – а вдруг у детей случится нервное расстройство. Я не знаю – а вдруг Салли, заполучив меня, обнаружит, что я зануда. Иной раз я думаю, что ее и тянет-то ко мне только потому, что она еще не заполучила меня. Возможно, ей нравится лишь то, что недоступно. Возможно, все мы такие.

– Может быть, – сказала Руфь, не очень следившая за ходом его речи.

– Ну, а раз так, – заключил Джерри, как если бы она возражала, доказывая обратное, – нелепо разбивать две семьи, которые еще более или менее держатся, и портить жизнь полудюжине детей. С другой стороны, есть что-то, связывающее меня с Салли. И что-то в известном смысле очень прочное.