Чтение онлайн

Тепло дома сразу же окутало его восхитительной пеленой, даже несмотря на то, что внутри дом тоже был огромен, с высокими потолками с массивными балками и темным дубовым полом, края которого, казалось, терялись в дымке.

Горящий камин у дальней стены был огромен, возвышаясь позади бесформенных темных старых диванов и кресел.

Ройбен чувствовал запах прогоревших дубовых поленьев, едва заметный, еще когда они подымались по склону холма, и он ему очень нравился.

Мерчент подвела его к бархатному дивану, стоящему у очага. На большом кленовом кофейном столике стоял серебряный кофейный сервиз.

— Сейчас согреешься, — сказала она, стоя у камина и протянув руки к огню.

Массивные каминные щипцы и решетка блестели бронзой, а кирпичи задней стенки очага были совершенно черны.

Развернувшись, Мерчент практически беззвучно пошла по вытертым восточным коврам, включая размещенные тут и там лампы.

Внутри стало светлее и радостнее.

Мебель была огромна, но вполне удобна, покрытая потертыми, но еще целыми чехлами. Некоторые кресла были обиты коричневой, цвета жженого сахара кожей. Стояли несколько бронзовых скульптур, изображавших персонажей древних мифов, в старомодном стиле. На стенах висели картины пейзажей, темные, в массивных позолоченных рамах.

Тепло окутало Ройбена. Еще пара минут, и он скинет пиджак и шарф.

Он поглядел на старые потемневшие деревянные панели над камином, прямоугольные, с глубокой резьбой в ионическом стиле. Стены были зашиты такими же. По бокам от камина расположились книжные шкафы, заполненные старыми книгами с кожаными и матерчатыми переплетами, но среди них попадались и более новые, в мягкой обложке. Справа от себя он заметил проход в другую комнату, судя по всему, библиотеку в старинном стиле, тоже отделанную деревянными панелями. Он всегда мечтал о такой. В той комнате тоже горел камин.

— Просто дух захватывает, — сказал он. Ройбен с легкостью мог представить себе здесь отца перебирающим рукописи со стихами, бесконечно их правящим. Да, отцу бы этот дом очень понравился, без сомнения. Место для размышлений и решений космического масштаба. Как все были бы потрясены, если бы он…

А разве мать не обрадовалась бы? Они и так не слишком ладили, мать и отец, такого не было никогда. Они всегда либо спорили, либо вовсе молчали, не разговаривая друг с другом. Для Грейс Голдинг вся жизнь заключалась в ее травматологическом центре, в ней не было места для мужа-профессора. Его старых друзей она считала людьми совершенно скучными. А чтение стихов вслух приводило ее в бешенство. Те фильмы, которые ему нравились, она терпеть не могла. Если отец высказывал свое мнение по какому-либо поводу за ужином, она сразу заводила разговор на другую тему с кем-нибудь еще или выходила, чтобы принести бутылку вина. Или начинала многозначительно прокашливаться.

На самом деле она не делала этого намеренно. Мама не была грубым человеком. Ройбен любил маму. То, что любила она, всегда пробуждало в ней неиссякаемый энтузиазм, и она восхищалась им, а это давало ему в жизни уверенность, ту, какой были лишены многие. Просто она с трудом выносила своего мужа, и, по большей части, Ройбен понимал почему.

Но сейчас ему становилось все труднее выносить это. Мать выглядела в его глазах чем-то вечным и всемогущим, человеком, неутомимо трудящимся там, где ей было уготовано свыше, а отец на ее фоне выглядел перегоревшим и преждевременно состарившимся. Селеста быстро сдружилась с его мамой («Мы обе — одержимые женщины!»). Они достаточно часто общались за ланчем, а вот «старика», как она его называла, Селеста игнорировала. «Слушай, ты же не собираешься стать таким, как он?» — иногда спрашивала она Ройбена зловещим тоном.

«Ну, папа, хотел бы ты здесь жить? — мысленно спросил Ройбен. — Мы бы вместе ходили гулять среди секвой, может, отремонтировали бы полуразвалившийся домик для гостей, куда приезжали бы твои друзья-поэты, хотя им вполне хватило бы места и здесь, в огромном доме. Ты мог бы проводить с ними семинары по поэзии, регулярно, сколько тебе захочется. И мама сможет приезжать сюда, когда пожелает».

Хотя такого, скорее всего, никогда не случится.

Вот черт, почему ему не удается унять эти мечты, хотя бы сейчас? Мерчент печально глядела на огонь в камине, и ему следовало бы задавать ей вопросы, а не предаваться мечтам. «Давай начистоту, — скажет Селеста. — Я работаю семь дней в неделю; ты вроде бы стал репортером, и что, ты собираешься по четыре часа в день проводить в дороге, в один конец, чтобы попасть на работу?»

Это окончательно разочарует Селесту, того единственного человека, с которым Ройбен не мог понять, кто же он теперь. Она отучилась на юридическом с космической скоростью и в двадцать два уже стала практикующим юристом. А он даже не получил звания доктора философии по английскому языкознанию из-за того, что не выполнил минимум по иностранным языкам, и у него не было ни малейших планов, как жить дальше. Надо ли ему и дальше слушать оперную музыку, читать поэзию и приключенческие романы, каждые пару месяцев кататься в Европу с той или иной целью, гонять на своем «Порше», превышая разрешенную скорость, чтобы понять себя? Однажды он спросил ее об этом, практически в таких же выражениях, и в ответ она рассмеялась. Они оба рассмеялись. «У тебя и работа чудесная есть, Солнечный мальчик, — сказала она. — А я буду в суде работать».

Мерчент попробовала кофе.

— Горячий еще, — сказала она. Налила ему кофе в фарфоровую чашку и махнула рукой в сторону серебряного сливочника и кубиков сахара, горкой лежавших на серебряной тарелочке. Так красиво все это, так чудесно. А вот Селеста сочла бы все это совершенно мрачным. А мать вообще бы не заметила. Грейс с отвращением относилась к проявлениям домашнего уюта, кроме, разве что, приготовления праздничных обедов. По словам Селесты, кухни пригодны только для хранения диетической кока-колы. А отцу бы понравилось. Отец обладал энциклопедическими знаниями обо всем на свете — о серебряной и фарфоровой посуде, истории появления и употребления вилки, о праздничных традициях народов мира, истории моды, часах с кукушкой, китах, винах и архитектурных стилях. Минивер Чиви — такое прозвище отец дал сам себе в честь героя стихотворения Робинсона, «опоздавшего родиться».

Но суть-то в том, что и самому Ройбену здесь очень нравилось. До глубины души. Ройбену, настоящему Ройбену, нравилось все, вплоть до этой огромной каминной полки с резными подпорками.

— А что теперь описывает твой поэтический ум в данный момент? — спросила Мерчент.

— Гм. Потолочные балки, они просто огромны, наверное, самые большие из всех, какие я когда-либо видел. Персидские ковры с цветочными орнаментами, все, кроме вот этого молитвенного коврика. Под этой крышей не витает злой дух.

— Ты имеешь в виду, нет негативной энергии, — сказала она. — Тут я с тобой соглашусь. Но, уверена, ты понимаешь, что я никогда не перестану тосковать по дяде Феликсу, если здесь останусь. Он был настоящим титаном. Все это вновь вернулось ко мне, скажу я тебе; Феликс, его исчезновение. Какое-то время я могла об этом не думать. Мне было двадцать два, когда он вышел из этих дверей и отправился на Ближний Восток в последний раз.

— А почему на Ближний Восток? — спросил Ройбен. — Куда именно он отправился?