Дантон
Шрифт:
Что ж, теперь и санкюлоты могут кричать «ура!» от чистого сердца. Ведь их кумир прямо указал, что все старое не безупречно и будет пересмотрено, разумеется, во благо простым людям.
Один из лидеров Жиронды, прослушав эту речь, подбежал к Дантону и взволнованно воскликнул:
– Я раскаиваюсь, что назвал вас сегодня утром крамольником!..
Другой, умеренный, немедленно написал своим землякам:
«…Я был поражен доблестями Дантона. Этот человек обладает блестящим и совершеннейшим красноречием, и он пожертвовал своей должностью министра, чтобы стать депутатом Конвента. Этот шаг доставит ему немало чести. До сих пор это единственный оратор, который меня потряс…»
Таково было общее мнение. Но замечательная речь Дантона оказалась подобной «поцелую Ламуретта» [24] : она лишь на миг успокоила страсти.
Противоречия были слишком остры, слишком непримиримы для того, чтобы их могло примирить даже самое изощренное красноречие.
«Я не люблю Марата»
Первое заседание Национального Конвента проходило в обстановке всеобщего восторга. Выступивший вслед за Дантоном Колло д'Эрбуа под новый град аплодисментов призвал к отмене королевской власти. По решению Конвента день 21 сентября стал первым днем первого года республики.
[24]Конституционный епископ Ламуретт на заседании Законодательного собрания 7 июля 1792 года добился своим примиренческим призывом того, что многие депутаты правой стороны расцеловались с левыми. Вскоре после этого борьба вспыхнула с новой силой, а через месяц произошло восстание, низвергнувшее монархию.
Но уже 23 сентября Бриссо в своем «Французском патриоте» обвинял монтаньяров в том, что они «стремились дезорганизовать общество и льстили народу». А еще через сутки один из соратников Бриссо угрожающе крикнул с трибуны Конвента:
– Пора воздвигнуть эшафот, на котором будут казнены убийцы и их подстрекатели!..
Разумеется, под убийцами оратор понимал «сентябристов», а подстрекателями считал партию монтаньяров в целом.
Так Жиронда начинала войну против Горы.
Впрочем, начинала ли? Скорее можно говорить о продолжении. Ибо борьба в Конвенте действительно лишь продолжила и довела до апогея то, что зародилось задолго до 10 августа.
Это была старая борьба патрициев с плебеями, буржуа – с народом, крупных собственников – с революционными санкюлотами. И она могла кончиться лишь полным низвержением одной из борющихся сил.
Столь быстрое крушение его замыслов привело Дантона к весьма тяжким раздумьям. Он был и собственником и «вельможей санкюлотов» [25] , он сидел на Горе, но не хотел драться с Жирондой. Нутром он понимал: ни разгром партии Бриссо, ни ее победа не дадут ничего хорошего.
[25]Выражение Д. Гара.
Его взор все чаще обращался к «болоту»: не там ли обитали самые мудрые и осторожные, все те, кто был готов и поддержать революцию и придержать ее?.. Он бы не прочь, конечно, подсесть туда к ним. Однако он вождь. Он человек действия. Трусливое ожидание ему понятно, но исключено для него.
Он будет снова и снова искать примирения. Но чтобы иметь надежду на успех, надо сдвинуть дело с мертвой точки. Надо и уступить и показать зубы; пряник и кнут – вот в чем высшая мудрость.
Кнут у него готов. Он ударит Жиронду по ее самому больному месту, по федерализму [26] .
[26]Жирондисты были сторонниками широкой автономии для провинций.
А пряник?..
Они твердят о «диктатуре», о «триумвирате». Нужно показать им самым наглядным образом, что «триумвират» – это миф, что он, Жорж Дантон, абсолютно внепартиен и не склонен входить в какие-либо группировки. Да ведь, собственно, если строго подходить к делу, никакого «триумвирата» в действительности и нет.
Правда, с Робеспьером Жорж никогда не ссорился и ссориться не станет. Неподкупный – это сила, это человек, который далеко пойдет, так предсказывал еще покойный Мирабо. И хотя сей самолюбивый педант не слишком симпатичен Дантону, но… но судьбе было суждено поставить их в одну упряжку…
Совсем другое дело – Марат.
Жорж вспоминает все свои прошлые отношения с Другом народа.
Когда-то у кордельеров он защищал журналиста, но защищал лишь принципа ради и не очень охотно; потом они встречались и расходились. В девяносто первом Марат прочил Дантона в диктаторы, и Жорж едва унес ноги после Марсова поля… А потом они шли вместе. И в августе и в сентябре… В сентябре… Нет, в сентябре не все было гладко. Марат не мог простить Жоржу, что тот вызволил из тюрьмы Дюпора. Началась распря. Марат угрожал. Бурная сцена произошла в мэрии, в присутствии Петиона. Тогда Дантон пошел на примирение. Тогда это было нужно. А сейчас он не станет церемониться. Он выдаст этого неврастеника жирондистам, швырнет его им как искупительную жертву.
Пусть видят, что у него нет ничего общего с ненавистным им бешеным газетчиком.
И пусть попробуют после этого толковать о «триумвирате»!..
Речь, произнесенная Дантоном 25 сентября, поразила слушателей.
Он занял трибуну среди истошных воплей жирондистов, после того, как один из них напал на Париж и парижских депутатов, а другой предал анафеме «поджигателей» и «диктаторов».
И первая фраза его речи прозвучала в хоре проклятий и криков с явным привкусом иронии:
– Счастливый день для народа, счастливый день для французской республики тот, который приносит с собой братские объясненияв недрах этой Ассамблеи, среди лиц, которые ее представляют…
Эти слова заставили всех участников «братских объяснений» смолкнуть и прислушаться.
Тогда оратор спокойно напомнил им, что, твердя о «диктатуре» и «триумвирате», они никак не могут обосновать своих заявлений. Если есть виновные, их нужно наказать, но прежде всего нужно доказать их вину…
И потом не следует сваливать в общую кучу всех парижских депутатов. Среди них есть разные люди. Взять хотя бы, к примеру, его, Дантона.
– С полной готовностью я нарисую вам картину моей общественной жизни. В течение трех лет я делаю все, что считаю своим долгом делать для свободы, я стоял всегда в рядах ее самых смелых защитников. Будучи министром, я отдавал Совету все усердие, всю энергию гражданина, горящего любовью к своей стране; со всей горячностью моего темперамента я в нем поддерживал принципы равенства и свободы. Я заявляю, что личное честолюбие никогда не было двигателем моих поступков. Если кто-либо может бросить мне по этому поводу обвинение, пусть встанет и скажет…